Посещение Комарова запомнилось тем, что Гитович «вытаскал» меня по всему поселку — представлял ленинградцам-писателям. Познакомил с Александром Прокофьевым, Верой Пановой, Верой Кетлинской, Вадимом Шефнером. После он пришлет отличную статью в редакцию газеты «Вечерний Свердловск» к моему 50-летию, организует присылку поздравительных телеграмм, которые подпишут и Вера Панова, и Николай Тихонов, Грин, Гранин, Попов, Чепуров, Дудин, Лихарев… Истинный друг!
С ним было легко и просто. И весело. Смех часто звучал в доме Гитовичей. Смеяться любила Сильвия Соломоновна — Сильва.
Потом свидания стали повторяться реже — я реже приезжал в Ленинград. Захлестывали разные дела. Связь поддерживалась услугами почты, но Александр Ильич был небольшой охотник до писания писем. Я — тоже.
Последний раз мы виделись в Комарове.
Погода стояла теплая, солнечная. Распускалась зелень. Отовсюду доносилось щебетанье птиц. Воздух недвижен. Чудно!
Чудесен весь окружающий мир в такое время…
Александр Ильич явно сдал, изменился. Ему шел пятьдесят седьмой год, вроде бы не так уж много… Не брит. Дрожали руки. Оброс и походил на Хемингуэя. Я не узнавал его. Однако по-прежнему заботился, чтоб круг моих знакомств расширялся, дабы меня знали не только по книжкам. Повел знакомиться с Ахматовой (она жила рядом, в таком же домике), предварительно сбегав и выяснив, может ли принять. У Анны Андреевны задержались недолго: она чувствовала себя не совсем здоровой, выглядела усталой; мы поспешили уйти.
Потом посидели «по-холостяцки», попили чайку. Хотя Сильва, жена, оставалась в городе, в домике имелось все необходимое, хозяйка была заботливая и предусмотрительная. Настал час расставанья. Встали? Постояли, оттягивая миг разлуки.
После он проводил до калитки; у заборчика простились.
— До свиданья, милый, — сказал он на прощанье и долго смотрел вслед, положив обе руки на загородку, небритый, черный с проседью, с взъерошенной шевелюрой и проникающим в душу взором, который, кажется, хотел вобрать в себя все, все…
Таким и остался в памяти.
Вспоминаю одно из последних его стихотворений, может быть, самое последнее, не перевод, а его, Александра Гитовича, им сложенное, им осмысленное, выстраданное.
Этой дорогой он шел.
В последний раз я на канале Грибоедова, 9. Сидим вдвоем с Сильвией Соломоновной. В квартире как-то пусто, не хватает чего-то, хотя все вещи на своих местах. Изменилась и Сильва. Она уже больше не смеется, как бывало прежде. Суровые складки избороздили лицо, появилось много седых прядей.
Умер муж.
Умерли собаки.
Усыпили кошку — была неизлечимо больна.
— Почему снова не заведете?
— Всё. Я отлюбила.
Вскоре дошла весть: не стало и ее…
Остался сын Андрей. Осталась внучка Катя, дочь Андрея и Поли. И остались стихи, переводы с древнейших языков мира…
Мы с ним никогда не встречались. И уже не встретимся никогда. Наше знакомство было заочным. И, однако, я не смогу забыть его.
Не скрою: я откровенно гордился знакомством с ним, вернее сказать, гордился тем, что разделяем взгляды друг друга, что мы — единомышленники. Впрочем, по-настоящему, серьезно я понял это позднее, когда его уже не стало. У нас были общие планы, в частности, обоих беспокоило недостаточно углубленное преподавание основ охраны природы в школе, и мы собирались по этому поводу предпринять совместные действия.
Вы уже догадались, о ком идет речь, кто это.
Да — Сухомлинский, Василий Александрович Сухомлинский, советский Песталоцци, как со временем нарекут его. Его перу принадлежит книга «Сердце отдаю детям».
А свела нас, точнее, познакомила заочно, Елена Кондратьевна Андреева, моя читательница и непримиримый оппонент по вопросам женского равноправия[21], педагог из города Могилева.
В конце 1966 года вышла в свет книга «О любви к живому», в которой я попытался привлечь внимание общественности к наиважнейшей и острейшей, по моему мнению, проблеме современности — воспитанию доброты, нравственной чистоты, чуткости.
Пожалуй, когда я ее писал, я даже не предполагал, какой горячий отклик найдет она в сердцах наших читателей. Полной неожиданностью явилось письмо, которое прислала Андреева.