– Думала, бабушка. Коли дочка родится, назову – Серах, а сына нареку Шафаром, – отзывается Амина, – садись, бабушка, завтракать, я рис сварила…
Сегодня Амине невмочь. С утра в поясницу словно кол воткнули. Не согнуться. Понемногу ноет тупой болью. То отпустит, то снова словно в тиски зажимает упругую женскую плоть. Обещала бабке Шушанихе помочь на огороде. Да где там! К земле так и клонит. А нисан обдувает ее свежими полынными ветрами, заигрывает с шелком волос.
Кое-как посадила Амина просо, что с прошлого года оставила бабка Шушаниха на семена. Взялась за мешок воды принести, да так и осталась согнувшись.
– Пойди приляг, дочка, – старуха участливо берет у нее мешок, – а я приготовлю тебе отвар… Чтоб родить легче было, – немного подумав, добавляет Шушаниха.
– Пройдет, бабушка, – успокаивает ее Амина, – только полежу немного.
– Нет, не пройдет, дочка. – Старуха ласково гладит ее по волосам.
«Неужто не пройдет?» – сомневается Амина. Но и впрямь, все сильнее сжимают незримые тиски ее тело. Неведомая доселе сила притупляет сознание, избавляя от его власти готовую для рождения новой жизни материнскую плоть.
Вот и время для Амины изменило свой ход, словно высвободило ее из своего течения, словно в сторону отошло, созерцая таинство.
А для бабки Шушанихи сутки на исходе, вторые пошли, как не отходит она от Амины. То отварами ее поит, то примочки кладет на покрытое испариной горячее чело, то что-то шепчет над ней.
Все меньше сил у Амины. Лишь время от времени стон вырывается из груди у нее. А дитя в утробе бьется, на свет просится, и Душа его, в сей Мир посланная, чуть поодаль ждет мига единения с ним, чтобы начать отсчет своего земного воплощения.
Видит бабка Шушаниха, что-то недоброе творится с Аминой. Уж не проклятие ли отца ее черной птицей кружит над ней? Наклонилась старуха над роженицей, налегла своим немощным старушечьим телом на обремененное лоно ее. Застонала Амина.
– Потерпи, дочка, потерпи, – успокаивает ее старуха, а сама не отступает от живота ее, а все налегает, выдавливая живую плоть из обессилевшей Амины.
Внезапный хрип, срываясь на крик, безжалостно разрезал весенний воздух, хрип, смешанный с шелестом молодой листвы, щебетом птиц, тяжелым дыханием старухи, еще держащей руки на опавшем чреве роженицы. Хрип Амины. Он заглушил собой долгожданный слабый крик первого вздоха, обретшей плоть Души.
– Ну, вот и все, дочка, вот и все, – успокоила Амину бабка Шушаниха, освобождая младенца от пуповинной связи с материнской утробой. – Смотри, сын у тебя. – Она бережно взяла мокрый, шевелящийся комочек, до конца еще не ставший младенцем, и поднесла к груди Амины. – Приложи, пусть поест, силу возьмет.
Амина лежала недвижно. Она разметала руки по земле. Помутневшие глаза, не моргая, смотрели перед собой. Ее белую шею обвила богатая золотая цепь с медальоном, что подарил ей Микаэль в час их последней встречи. С этим подарком Амина не расставалась никогда.
– Амина, дочка, – позвала ее бабка Шушаниха, тронув за руку.
Амина не отзывалась. Старуха приложила ухо к ее груди. Сердце Амины молчало. Тяжело вздохнув, бабка Шушаниха иссохшей старческой рукой закрыла Амине глаза, сложила на груди руки и, осторожно сняв с упокоенной цепь с медальоном, накрыла грубой рогожей бездыханное тело. Она обмыла младенца, завернула его в холстину и, припадая на правую ногу, медленно поковыляла прочь от своей землянки. Вечер накрывал землю туманом густых сумерек.
Что поделаешь с душой, когда та не находит себе места? Ни уговорами, ни строгостью не заставишь ее обрести равновесие. Словно птица в клетке мечется душа в безысходности, бьется о стенки разума.
Сегодня и Микаэль попал во власть своей неугомонной души. Что-то растревожилась она, то считает, сколько еще править ее обладателю, то устремляется туда, в безвозвратную юность, где еще жива мама, где нет предательства Юнуса, где они с Аминой предаются наивным мечтам на берегу Итили.
Амина… Где она сейчас, любимая девушка его юности? С тех пор как стал каганом, он познал много жен, порой не зная их имен и не помня лиц. Одна Амина, далекая теперь Амина, навсегда осталась в его сердце. Все это было давно. Но почему сегодня душа так настойчиво уводит его к ней, заставляя вспоминать ее облик, ее голос?.. Должно быть, скоро отец выдаст ее замуж… А может быть, она давно принадлежит другому?
«Как порой жестоко распоряжается судьба жизнью, – подумал Микаэль, беря с невысокого столика, покрытого шелковой накидкой, родовую книгу. – “Каган Истани”, – прочел Микаэль. – Отец, ты и я, все мы потомки династии Ашина».
Микаэль вновь погрузился в раздумья. Хан Ашин… Четыре века назад пришел он на эти земли с небольшой дружиной и стал править. Легко далась ему власть. Не возражали хазары против нового правителя. К добру ли, к худу, что он, Микаэль, принадлежит к роду хана Ашина? К добру ли, к худу, что почти два века назад Обадий, который никогда не принадлежал к роду каганов, подчинил себе кагана настолько, что стал хазарским царем, закрепив этот титул за своими потомками.
