– Поешь, дочка. – Старуха подала девушке глиняную миску с рисом. Только теперь Амина почувствовала голод. – Ты так долго спала… Тебя утомила дорога?.. Видно, путь твой неблизкий… Куда ты идешь?
– Никуда… – немного подумав, ответила Амина.
То ли наболело на душе, то ли почувствовала она, что этой старой женщине можно довериться, но девушка рассказала ей и про ночь, проведенную с Микаэлем, и про разговор с отцом. Утаила лишь то, кем был ее возлюбленный.
– Оставайся у меня, дочка. Я стара. Без помощи мне не прожить, да и тебе, я вижу, идти некуда.
И потекли дни за днями. Теперь Амина с бабкой Шушанихой (так велела старуха называть ее) делили вместе последний кусок, возились на огороде. Когда старушка уходила в степь собирать целебные травы, Амина стригла овец, скручивала шерстяную нить. Бабка Шушаниха научила ее валять войлок и ловить рыбу. Казалось, забыться бы девушке да жить своей новой жизнью, но нет, все печальней становился ее взор, все безрадостнее… Бабка Шушаниха, глядя на нее, лишь тихо вздыхала да начинала что-то бормотать себе под нос.
– Вижу, сохнешь ты, – не выдержав, как-то раз обратилась к ней старуха. Она держала в руках пиалу с мутным коричневым отваром. – Вот, приготовила тебе отворотного зелья. Выпей, сразу забудешь своего Микаэля. Многое ты утаила от меня. В высоком дворце твой суженый… И сам он высок… И пропасть меж вами…
Амина смотрела на старуху широко открытыми от удивления глазами.
– Откуда знаешь, бабушка? – еле вымолвила она.
– Да уж знаю… – уклонилась та от ответа. – Да ты пей, пей. – Она поднесла пиалу почти к самым губам девушки.
– Кто ты, бабушка? – отвела от лица пиалу Амина.
– Я-то? Да кто… Кто зовет просто знахаркой, кто шаманкой… В общем, бабка Шушаниха.
Костер, брызгая искрами, метал языки пламени в темное южное небо. Бабка Шушаниха усадила Амину и поставила напротив нее глиняный сосуд, до краев наполненный речной водой. Взяв из костра голыми руками горящую головню, что-то бормоча себе под нос, бабка Шушаниха сначала обвела ею вокруг головы Амины, затем вокруг сосуда. Девушке стало жутко. Она завороженно глядела на старуху, боясь пошевелиться. Сердце ее готово было выпрыгнуть из груди и покатиться прочь от колдовского глаза бабки Шушанихи.
– Он твой суженый и только он, – глядя в сосуд, начала говорить шаманка, – но пропасть между вами… А больше нет рядом с тобой никого… Вижу кровь… Крупными каплями падает она из сердца его и утробы твоей наземь, стекает в пропасть, сливаясь там воедино живым ручьем… Большую беду вижу. Скоро настанут времена, и будет людям великое знамение. – Мороз бежал по коже Амины. Она во все глаза смотрела на бабку Шушаниху, а та в ведьмином обличье, с всклокоченными седыми волосами, которые касались вещающего устами старухи сосуда, предрекала грядущее: – Придет на землю великая Тьма и пожрет Светило. И будут птицы молчать, и звери спрячутся в норы. А как померкнет Светило, так и тот живой ручей иссохнет от руки порожденного Тьмой. И пропитает тот ручей собой землю. И кровавой станет земля… А как исполнится все, наступит конец дней…
Амина отшатнулась. Бабка Шушаниха глядела на нее остекленевшими глазами. В них, светящихся колдовским светом, отражались блики танцующих языков пламени костра.
– И наступит конец дней, – еще раз повторила старуха и смолкла. Потом вдруг вздрогнула, обмякла. Ее глаза потеплели, а облик колдуньи сменился земной беспомощностью старой женщины.
Амина была потрясена. Она сидела не двигаясь, молча, словно в мыслях готовила себя к предсказанным бабкой Шушанихой событиям…
Долгую зиму прожили они с бабкой Шушанихой в темной холодной землянке, оберегая и согревая друг друга в лютые холода. Не вдруг почувствовала Амина перемены. Исподволь, словно немое откровение Высших сил, явивших с Небес свою милость, пришло к ней осознание чего-то иного, доселе неведомого. И это неведомое, еще не понятое, неожиданно проникшее в каждую клеточку ее тела, в каждую ее мысль, было продолжением ее самой. Она еще не ведала наверняка, но всем своим женским естеством ощущала в себе великую силу зарождения новой жизни, которую ей предстояло взлелеять, взрастить, питая соками своей плоти, согревая своей материнской душой.
Ни о чем не говорила она бабке Шушанихе, но всякий раз ловила на себе ее мимолетный взгляд. Да и скроешь ли от старой, видавшей жизнь женщины округлившиеся бедра, налившуюся грудь и смотрящие по-иному на мир глаза? Нет!
Все видит бабка Шушаниха. К чему слова, коли с каждым днем, не жалея материнской плоти, ширит временное обиталище свое зависимая от нее жизнь, зреет, готовится к великому таинству слияния с Душой своей в момент появления на свет Божий. Все настойчивее, все явственнее заявляет она о себе, словно состязается в силе с наступившей на земле весной.
– Что, дочка, скоро уж родить тебе, – невзначай затевает разговор бабка Шушаниха. За то время, что живет у нее Амина, привязалась старуха к ней, словно к родной. Сама еле ходит, а старается оградить молодуху от тяжелой работы. – Как дитя-то назовешь? Не думала еще?
