Каждое утро на берегу Волги собирался народ. Всем миром люди разбирали руины, расчищали землю. Повсюду стучали топоры, визжали пилы, посвистывали рубанки. Игнат Никаноров вместе с другим работным людом строил новые склады для леса. Со дня на день с верховий должны были прийти плоты. Лес сейчас был необходим как воздух. Федор Потапов пообещал Игнату, что, как только отстроят склады и бондарные мастерские, тот пойдет подмастерьем к бондарям. А как наберется навыка, овладеет мастерством, и сам бондарничать начнет. Игнат старался изо всех сил. Благодарен он был барину, а еще больше благодарил судьбу, что послала она ему тогда попутную повозку.
Они с Зиновией все еще жили в купеческом доме. Хозяева относились к ним по-доброму, с пониманием. Зиновия помогала прислуге по хозяйству.
Руки у Игната были золотые, голова светлая. Как только он начал работать у Потапова, тот с первых дней приметил его сметливый, острый ум. Ценил купец в людях мозговитость, сноровку. Ленивых не жаловал, а Игнат был работящим.
Как-то раз, после вечернего чая, спустился Потапов на этаж прислуги. Подошел к комнате, где жили Никаноровы, а оттуда стук молотка доносится. Постучался барин.
– Открыто, – услышал он за дверью голос Зиновии.
Потапов вошел в комнату. Не ожидая увидеть барина, Игнат и Зиновия разом встали.
– Вечер добрый, хозяева, – поздоровался купец.
– И вам доброго вечера, Федор Ермолаевич, – в один голос отозвались Никаноровы.
– Поговорить с тобой хочу, Игнат, – начал разговор Потапов. – Дело у меня к тебе есть.
– Да вы проходите к столу, Федор Ермолаевич, садитесь, – засуетился Игнат. – Я тут всякой безделицей занимаюсь. Вот, гвозди погнутые выпрямляю. Все в хозяйстве сгодятся.
Потапов подошел к столу. На столешнице лежали две кучки гвоздей. С одной стороны гнутые, с другой те, над которыми Игнат уже потрудился. На старой, потемневшей от времени металлической пластине лежал молоток.
– Какой у тебя верстак! – пошутил Потапов, проведя пальцем по пластине.
– Да, голь на выдумки богата, – усмехнулся Игнат.
На шершавой поверхности пластины Потапов вдруг заметил проступающую гравировку: «…ом…у…ца Михайлы Потапова». Что-то кольнуло в сердце Федора Ермолаевича.
– Что это за пластина у тебя? – спросил он Игната. – Откуда она у тебя?
– Нашел. В степи нашел, еще когда Бляблин ерик осушали.
– Отдай ее мне, – попросил купец, – а взамен… Я скажу Поликарпу, он что-нибудь тебе подберет.
– Да берите, Федор Ермолаевич, берите, коли надо. Я обойдусь.
Потапов взял пластину, задумчиво покрутил в руках и направился к двери.
– Федор Ермолаевич, – окликнул его Игнат. – Вы о чем-то поговорить со мной хотели.
– Ах, да, – спохватился Потапов. – Завтра еду в Земляной город по поводу продажи леса. Со мной поедешь.
Придя к себе, Федор Ермолаевич сел за стол и положил перед собой пластину. На ее потемневшей поверхности полустертые буквы были едва различимы.
«Ом…у…ца Михайлы Потапова», – еще и еще раз перечитывал Потапов тронутую временем гравировку.
– Что это ты так внимательно рассматриваешь, Федя? – услышал он за спиной голос супруги.
– Смотри, Настенушка, что нашел я у наших жильцов на столе. Игнат на ней гвозди выпрямлял.
– Что это?
– «Дом купца Михайлы Потапова», – помог прочитать жене надпись Федор Ермолаевич. – Это же мой предок! Сколько же лет эта табличка в земле-то пролежала?! И почему именно в степи нашел ее Игнат? Теперь и не разгадать…
– Федя, а ты знаешь что-нибудь про него, про этого Михайлу Потапова?
– Род наш древний. А память человеческая коротка. Что рассказывал мне отец, что ему от отца досталось, о том только и могу поведать. Многого не знаю. Знаю лишь, что Михайло Потапов соляные промыслы имел. Говорил мне отец, во времена смут Петровских выдал Михайло Потапов дочку свою за безродного. И приказал взять жениху его фамилию. На имя дочки промысел отписал. Но попал Михайло Потапов под Петровские реформы. Санкт-Петербург тогда только отстроили. По приказу Петра и переселили его с семьей насильно в Питер. Так он там и сгинул. Разорился, наверно. А здесь остался промыслами управлять безродный его зять. Так что во мне тоже холопья кровь течет, – с иронией заключил Федор Ермолаевич.
– Соляными промыслами? – удивилась Анастасия Кузьминична. – А почему ты мне об этом раньше не рассказывал?
– Да не приходилось как-то, – отозвался Потапов.
– А когда же твои предки оставили соляное дело и стали лесом промышлять?
– Это еще в конце того века случилось, – пояснил купец, – когда соляные промыслы все государевой казне отошли.
Долго еще вспоминал Потапов своих предков, все разглядывая при этом чудом попавшую к нему в руки табличку. А мысли его были уже о делах нынешних и предстоящих. В его руках был лесной промысел, а значит, он поставлял лес для строительства выгоревшего дотла Селения.
