С тех пор как отполыхал на Селении большой пожар, минуло немало лет. Давно отстроили слободчане на берегу Волги причалы и лесопильные заводы. На стрелку Болды и Волги перенесли лесные, пароходные и нефтяные пристани. На месте некогда осушенного Бляблина ерика выросли слободки колесников, бондарей и кузнецов. На болдинских лесных пристанях открыли пожарное отделение. Жизнь постепенно вернулась в прежнее русло. Селение росло и крепло. И только своенравная Волга хотя и реже, но все равно разливалась весенним половодьем по селенским землям. Каждый год возводили люди вдоль берегов дамбы да укрепления. Но стихия все одно брала верх.
Небольшая рыбачья лодка скользила по весенней глади воды. До гостиницы «Славянский базар» всего-то ничего, но река, разлившись весенним половодьем, вновь отняла у людей земную твердь. Вот и пришлось всему слободскому люду взять в руки весла.
– Греби, Игнат, чуть пошибче. Шевели веслами-то, – подгонял купчина сидящего на веслах мужика в шапке набекрень.
– Да гребу, Федор Ермолаевич, гребу, – отозвался тот. – Земля-то наша проклятая: по пожары, то наводнения. Весной, вон, моря какие разливаются, а летом сушь – сплошь солончаки да камыши. Хорошо, хоть Бляблин ерик осушили, а то все лето болото-болотом и стоял. Нас-то, казенных крестьян, никто не спрашивал, где нам лучше селиться, а вас-то, купцов, чем эти земли привлекли?
– Эх, Игнат, – в голосе Потапова прозвучали укоризненные нотки, – сколько лет уж с тобой мы вместе, а ты так и не понял почему. Удобно здесь бревна укладывать, дрова, да и прочие строительные припасы, коими город каждодневно снабжается. Склады здесь у меня. Лесные пристани.
– Да, барин, – протянул Игнат, налегая на весла. – А помнишь пятьдесят восьмой год? Какой пожарище тогда в нашем Селении бушевал! Все выгорело… Если бы, Федор Ермолаевич, не вы с Анастасией Кузьминичной, мы бы с Зиновией по миру пошли. А вы помогли нам, хоть и сами лиха натерпелись. Если бы не ты, барин, разве смог бы я снова на ноги-то встать?
Давно не знавало Селение таких полноводных разливов. Не знавало с тех самых пор, как осушили Бляблин ерик да всем миром решили строить дамбы. Тогда и появились здесь гостиницы, рестораны и купеческие дома. Крутой нрав Болдинской степи нет-нет да и предъявлял людям счет за проживание на ее землях, но жизнь текла своим чередом, повергая людей в их каждодневные заботы.
Который год работал Игнат у Потапова приказчиком на лесных складах. Поначалу подумывал купец бондарному делу обучить Игната. У того в руках дело спорилось. Но подметив сметливый ум Игната да сноровку, оставил его при себе. И не просчитался. Понадеяться на него мог в каждом деле.
Лодка, повинуясь ритмичным взмахам весел, плыла по водной глади мимо затопленных двориков бондарей и кузнецов, мимо купеческих домов, которых после великого пожара 1858 года становилось в этих местах все больше. Половодье не останавливало жизнь Селения. То тут, то там, встречались путникам рыбачьи лодки. Изо дня в день, из года в год Селение вело размеренную жизнь, неспешно ведя свой бондарный, колесный и кузнецкий промыслы.
Игнат налегал на весла, разглядывая давно знакомые ему окрестности, и рассуждал:
– Слышь, барин, говорят, Селение-то наше прежде по-другому как-то называлось. Красиво как-то…
– Ох, Игнат, пытливая у тебя душа! Всяко говорят, а толком-то никто и не помнит, – отозвался купец, думая о предстоящей встрече.
– А ты-то помнишь, барин. Расскажи, – не унимался Игнат.
– Да сам-то что я могу помнить, – отнекивался Потапов, – люди говорят. А говорят, что лет сто пятьдесят назад земли эти свободны были от всякого люду да поселений разных. Только калмыки-кочевники приходили иногда в Болдинскую степь. Говорят, что в те времена поселился в одном из калмыцких улусов, поселений по-нашему, митрополит астраханский Сампсон. А поселился он там потому, что бежал от бунтовщиков, которые учинили в Астрахани страшный бунт. Приглянулся ему в этих диких необжитых местах остров. Вот и решил митрополит на этом острову обитель основать. Построил две церкви. Одну – в честь Явления Воскресшего Спасителя апостолам. Вот по ее-то имени и назвали пустынь Воскресенскою, что на Облондинском острову. А селение, которое выросло близ монастыря, – Воскресенской слободой.
– А что же это за остров-то такой, Облондинский? – все любопытничал Игнат. – Я о таком что-то никогда и не слыхал.
– Ты же, Игнат, не рыбак, может, потому и не слышал. Хотя должен бы знать, – продолжал рассказ Потапов. – В былые времена на Болдинских рыбных промыслах заготавливали впрок облу, или воблу, как мы теперь называем эту рыбку. Сам знаешь, дешевая она, всем доступная, да и много ее всегда в наших местах было. В свое время ее сотнями тысяч здесь коптили, сушили, вялили. Вот и стали называть остров по названию рыбки Облондинским.
– А монастырь что же?
