Выехали из Праги ранним утром, по темноте. В карете Феррары находились только он и Конрад. Слуги — итальянец и грек — тряслись следом в повозке, доверху нагруженной сундуками с одеждой и разной утварью, а также дорожными приобретениями Феррары, среди которых были произведения искусства, книги и редкие минералы. В Праге он купил несколько изделий из фарфора, серебра и самоцветных камней и теперь беспокоился о том, чтобы всё это не разбилось и не сломалось в пути. Ехали шагом и лишь на очень ровных участках дороги переходили на рысь. Фарфор, обмотанный материей и обложенный слоями войлока, покоился в деревянном ящике на полу кареты. Рядом стояла шкатулка с ювелирными изделиями. Поверх неё лежали заряженные пистолеты. За каретой следовали наёмники. Их снова было пятеро. Дингер держался особняком и ехал последним, мрачно поглядывая в затылок своему недавнему врагу Хасану.
Конрад дремал, свернувшись на сидении и укутавшись тёплой накидкой. Под головой у него лежала недочитанная книга. Утро было туманным и холодным. Феррара опустил занавески, чтобы пронизывающий до костей ветер с Влтавы не проникал в карету. Перед выездом из Праги шёлковые летние занавески заменили тяжёлыми, кожаными. От пыли, дождя и холода они защищали лучше, но не пропускали свет, поэтому в карете было темно. Феррара закутался в подбитый мехом дорожный плащ и попытался уснуть.
Полгода назад в Амстердаме, получив от пана Мирослава письмо со странной просьбой немедленно оставить все дела и приехать в Хелльштайн, он решил, что сумасбродный чех нашёл клад, замурованный в стенах замка, и теперь нуждался в помощи хорошего ювелира, которому мог бы доверить оценку сокровища. То, что Мирослав в письме подробно расспрашивал о своём пасынке: здоров ли, ждёт ли вестей от отчима, не удивило Феррару. В этом был весь Мирослав: его голландская жена за десять лет их нелепого брака так и не дождалась от него ничего, кроме нежных писем и подарков, приходивших не чаще чем раз в год.
Интуиция подсказывала Ферраре, что приглашение следует принять. Не потому ведь Мирослав звал его в гости, что соскучился по старому другу! Они не виделись много лет, но вели переписку. Феррара знал о любви Мирослава к баронессе фон Норденфельд и о рождении Конрада, но не подозревал, что вскоре будет вынужден опекать это дитя греха, да вдобавок при таких странных обстоятельствах.
Причина, по которой барон Норденфельд расстался со своим единственным наследником, пока оставалась неизвестной ювелиру. Узнав Конрада ближе, он понял, почему ради него Мирослав решился на преступление, рискуя жизнью и родовой честью. Мальчик стоил того, но всё же его застенчивость и нелюдимый характер в малопривлекательном сочетании с дикой вспыльчивостью, внушающей мысль об одержимости, заставляли предполагать, что отеческие чувства Мирослава недолговечны. Таких детей не любят. Впрочем, если бы взбалмошный моравский аристократ внезапно передумал и отказался выполнять условия сделки, Феррара всё равно не остался бы в проигрыше. У него были кое-какие полезные знакомства среди работорговцев в Алжире и Константинополе. Европейский мальчик благородного происхождения, красивый, светловолосый, с нежной кожей и необычными сумеречно-синими глазами мог принести ему хорошие деньги. Обладатели роскошных гаремов иногда устают от любви своих наложниц и жаждут новых ощущений…
…Конрад проснулся, сел, отодвинул занавеску и раскрыл книгу. За окном светилась водная гладь. Озеро простиралось до чернеющей на горизонте цепи холмов. Над водой низко навис угрюмый месяц. Феррара с недоумением и тревогой глядел в окно. Он точно знал, что в этой местности нет озёр. Откуда столько воды? Возможно, из-за дождей разлилась Влтава и затопила поля…
— Нет ничего более мерзкого и презренного, чем слуга, усомнившийся в своём господине, — вслух прочёл Конрад. Феррара отметил, что читает он в темноте: при тусклом свете месяца было невозможно разглядеть ни строки. Острый блеск стилета, выскользнувшего из книги, вывел ювелира из раздумья. Конрад схватил нож. Книга упала на пол. Феррара успел перехватить руку мальчика с занесённым стилетом, но понял, что не справится с обезумевшим ребёнком. Сила одержимого была необычайной. Он навалился на ювелира, упираясь коленом ему в живот. Узкое трёхгранное лезвие неумолимо приближалось. Задыхаясь в отчаянной борьбе, Феррара очнулся.
В щель между занавесками заглядывал рассвет. Мальчик спал. Книга, которую он оттеснил на край сидения, соскользнула по покрывалу и теперь лежала на полу. Феррара поднял её. Наяву она была значительно меньше, чем в его сне. Между её страниц не спрятался бы не только стилет, но даже ножик для очинки перьев. Однако в отличие от Дингера Феррара очень серьёзно относился к сновидениям и хорошо запоминал те из них, которые считал пророческими. Этот сон насторожил его.
Конрад шевельнулся, глубоко вздохнул и открыл глаза.
"Goedenmorgen, mijnheer Dijk," — улыбнулся Феррара.
