Кому исповедоваться мизантропу? Самому отъявленному, застрявшему в своём коконе-архетипе вплоть до наступления четверти пятого, иждивенцу? Герой планировал раскроить, распороть концепцию своего существа на послушные нити, орудуя иглой своих путешествий. Удалось ли? Канун четверти пятого – время, имеющее особый, мистический, отчасти экзистенциальный смысл в течении всей исповеди, саморазоблачаясь к своему наступлению. Это промежуток времени, когда герой возвращается домой. Но домой ли? Что в нашем понимании дом, куда мы возвращаемся в канун четверти пятого? Что в нашем понимании путь, ведущий по инерции прочь, но по окончанию своему упирающийся в порог дома, с которого мы его вели? Когда мы начинаем задавать вопросы, а когда нам приходится на них отвечать, чтоб успеть к ужину, переступив порог в назначенное время? Эту исповедь можно назвать личной драмой, сваренной в бульоне экзистенциального кризиса, закипевшего в котле с чаяниями и мечтаниями аккурат к ужину. А успеет ли к нему герой?
Время утомлённо зевало, впрочем, как и всегда; а я был предоставлен самому себе в прескверном ожидании четверти пятого. Но в ожидании ли, как казалось? И время ли умаявшись, зевало? И в столь же прескверном, как мне чудилось, когда я так забавно сидел у него на кончике языка, пока ему еще было чуждо чувство голода?
Скоро, по моим ленивым арифметическим подсчётам и приглушенному шуму бьющейся посуды из рук дряхлых, нуждающихся во всяких поощрениях, поварих, наступит время ужина, четверть пятого: время для тех, кто перестал удивляться. Есть ли толк удивлять вино натертым до блеска бокалом, или бокал оттенками старости винограда? Давно пора разбить бокал, наполненный им, и увидеть в мещанской грязноте осколков то ли Пилата, то ли ухмылку расплескавшейся с краёв, задолго до падения бокала, юности. Жалею, что не разбил бокал до того, как поддался ухищрениям проголодавшегося времени, стучащего рассерженно вилкой по спиралевидным пружинам терпений!
Время – колыбель моих голосистых стремлений. Совсем скоро будет готов ужин, достойный твоего избирательного желудка. Как же сердечен я бываю в иной час – ласково наблюдаю за своей алчно ухватившейся обеими руками за полдень, брезгливой суматохой, праздно живущей в трущобах моих извилин. После продолжительного отсутствия, она радостно, соскучившись, щекочет всё ещё требовательные секунды. Рад ли я ей? Отнюдь. Заботит ли меня её будущее этим вечером? Отнюдь. Но я горд ею, она выносливей меня в этом несносном ожидании четверти пятого.
Пока есть время, время есть! Что будем есть? Уверен, нет ничего лучше виртуозных бесед о прошлом на полдник, пока ещё много сил для пищеварения, и проглотив этот ком, желудок перестанет урчать, перестанет винить меня во всех отсутствующих отличиях сегодняшнего дня от вчерашнего. Не понимает, юродивый, что это только его тревоги, его неуёмная компетенция. Эта комната, комната ожидания, напоминала мне утробу моей матери, которую я не мог покинуть до определённого часа; кажется, в этой комнате нет дверей, и пусть! Соблазн сбежать, не дождавшись, прогоню влажной плетью, скормлю волкам, скулящим у накрахмаленной, спрятанной за стенкой, как смущенная божья тварь, двери.
