А и правда! Он примчался на перекрёсток намного раньше Инги. У него намного больше было времени, чтобы разобраться в ситуации и начать спасение. А что он делал? Запаниковал, её начал звать, попытался машину сдвинуть, а потом решился спасти одного из детей, потому как второго — не успеет. Или обеих, и тогда гарантировано переломает им кости от внезапно придаваемых колоссальных ускорений, или одного, но осторожно, медленно, щадя. Положение было отчаянным. На что-то более изощрённое, как на манипулирование временным полем, он оказался неспособен. А Инга прибежала намного позже, и тут же, без колебаний подсказала пусть не самое безопасное, но несомненно верное решение. Как она так быстро разобралась в ситуации? Почему настолько быстро сориентировалась? Вывод напрашивался само собой: действительно, ей не впервые спасать вот так. Вот именно так. С простынями и выкручиванием живых из западни. Словно когда-то она уже такое делала. И тот её взгляд… наполненный вопросом, но и — страданием. Нехорошие воспоминания? Может, чья-то боль в прошлом? Смерть?
Она резко отстранилась от него, полезла в карман за сигаретой, а когда попыталась поджечь её, ничего не вышло: пальцы тряслись. Он попытался обнять Ингу, но она резким жестом дала понять, чтобы не притрагивался. Думал, что вот сейчас вскочит на ноги — и убежит. Так и стало. Инга отчаялась уже подкурить сигарету, скомкала её, отшвырнула и вдруг заорала на Диму:
— Это не твоё собачье дело!!!
Дима опешил от столь резкого преображения любимой девушки, а этот крик, полный злобы и обиды, ударил словно пощёчина.
Прохожие и отдыхающие, сидящие на других лавочках, обернулись на вопль. Инга, не обращая на них никакого внимания, добавила, не снижая голоса:
— Не лезь, куда не просят!!! — и быстро зашагала прочь.
Дима потерял дар речи, и всё, что смог выдавить из себя, было:
— Инга, постой! — на что получил в ответ:
— Да пошёл ты!
Он так бы и остался сидеть на лавочке, вытаращив глаза и глядя ей вслед, если бы от соседней лавочки не долетел негромкий крик-пожелание:
— Дурень, беги за ней!
— А? — не понял он сразу. — А. Ага, спасибо, — и стремглав кинулся вслед. Девушка зашла за угол дома, но когда он вылетел в проглотивший её переулок, Инги уже там не было. Лишь опадали взметнувшиеся от внезапного порыва ветра занавески на распахнутых окнах.
Её не было два дня, её телефон не отвечал, а в замедленном для одного человека городе на замерших улицах не было видно гибкой одетой в чёрное фигуры, сколь пристально Суперпупс не всматривался.
Но вечером через два дня негромко щёлкнул замок входной двери, и когда Дима вылетел посмотреть, кто же там, на него взглянули такие виноватые, такие любимые глаза! Просто подошла, ткнулась ему в грудь и тяжело вздохнула. Дима молча обнял её и крепко прижал. Они стояли так долго-долго, и только она хотела что-то сказать, как он прерывал её «чщщ», и они стояли так и дальше. Вся тревога, вся горечь и боль, накопившаяся за эти два дня по капле, потихоньку уходила, пройдя сквозь них обеих, в пол, куда-то вне, прочь.
Ночью они сидели на крыше, млели от томного жара, поднимавшегося с размякшего за день гудрона, вдыхали свежий воздух и пропитывались музыкой темноты. Город спал и совсем не спал, над городом висело небо, и сквозь серые облака кое-где пробивались лучи далёких звёзд.
Инга предложила выбраться наверх, сама — и мастерски! — вскрыла висячий замок на чердачном люке, сама выбрала место, куда Дима притащил сумку-холодильник и подстилки. Открыла первую банку пива, «чокнулась» с Суперпупсом и начала свой рассказ. Пару лет назад, говорила она, когда они на полгода застряли в Бразилии, в громадной, полной трущоб Форталезе, случилась у неё там любовь… Она не распространялась про жаркие бразильские ночи и не рассказывала, какой её Мигел был выдумщик в постели и вне её, но тоска и до сих пор не прошедшее чувство угадывалось в её интонации, в её словах. Вот почему она захотела сюда, на крышу: тут не было ламп, тут было темно, и лишь звёзды и рассеянный свет города освещал пыльную, заставленную спутниковыми «тарелками» и пыльную крышу. Не видно лица, выражения, которое принимает лицо, когда она говорила о своём бывшем. Да, она его любила. Да, им тогда было хорошо вдвоём.
