А тем временем молодого Гауптвангера в бессознательном состоянии доставили в больницу и положили на операционный стол. Случай признали безнадежным, отпустили ему жизни самое большее двадцать четыре часа. Узнав об этом, его родители бросились в больницу. Тогда же измученную Иду доставили в полицейский участок на Хендерсон-авеню, где в задней допросной комнате ее окружили полицейские и детективы, после чего допросили.
– Говорите, впервые увидели этого парня больше года назад? Верно? Он незадолго до того переехал к вам в район? Не так ли?
И безутешная полубезумная Ида кивала. А снаружи стояла огромная, враждебная и любопытная толпа. Красивая девушка! Умирающий молодой человек! Тут какая-то любовная тайна.
Между тем Цобель с женой, извещенные о случившемся дюжим полицейским, бледные и перепуганные, бросились в участок. Господи боже! Господи боже! Они, задыхаясь, влетели туда. У Цобеля на лбу и на ладонях выступил пот, его терзало тяжкое горе. Что? Его Ида кого-то застрелила? Молодого Гауптвангера! Прямо на улице, у конторы! Убийство! Боже праведный! Значит, между ними что-то было. Было. Было. Но как он мог не заметить? Ее бледное лицо. Она была какой-то растерянной и потерянной. Ее предали. Вот в чем дело. Демоны! Демоны! Тысяча чертей! И это после всего, что он ей говорил! А как они с женой о ней заботились! А теперь вот все соседи! Его лавка! Полиция! Открытый суд! Возможно, приговор… смертный! Боже милосердный! Его родная дочь! И молодой негодяй, хлыщ и франт! Зачем… зачем он с самого начала разрешил ей с ним встречаться? Когда мог знать… его дочка такая неопытная.
– Где она? Господи! Господи! Какой ужас!
Он увидел дочь, сидевшую на скамье, бледную, скорбную, глядевшую на него пустыми глазами. Когда он с ней заговорил, она лишь сказала:
– Да, я в него стреляла. Да. Да. Он отказался на мне жениться. Должен был, но отказался… И вот… – Она заломила руки и расплакалась – О, Эд, Эд! Бедный Эд!
А Цобель в ужасе воскликнул:
– Боже! Ида! Ида! Бога ради, этого быть не может. Почему ты ничего мне не сказала? Почему не пришла? Я ведь твой отец! Я бы все понял. Конечно! Конечно, пошел бы к его отцу… к нему. Но теперь… вот это… теперь…
Он тоже принялся заламывать руки, и все-таки больше всего его пугала мысль, что теперь об этом знает вся округа… И это после всех его стараний. Он принялся сбивчиво и многословно объяснять все, что знал, дежурному лейтенанту и оперативникам. Но единственной мыслью в обезумевшей голове Иды, когда она очнулась, было: «Это и вправду ее отец? Он так говорит… чтобы помочь? Что она могла бы прийти к нему… Зачем… когда она думала… что… если бы она знала, что он не будет так суров с ней». Но прошло время, и снова надо подумать об Эде. Какой ужас! Ужасное несчастье! Она ведь не хотела… правда. Не хотела. Не хотела! Нет! Но он вправду умер? Она действительно его убила? Толчок… почти удар… и те слова. Но все же… О боже! Боже!
Потом она начала плакать, тихо и горько, когда Цобель и его жена нагнулись к ней в знак выражения истинного сочувствия. Какая сложная жизнь! И какая ужасная! На этой земле никому нет покоя… нет покоя… нет. Вокруг одно безумие и печаль. Но они не бросят ее… нет-нет, никогда.
А потом еще репортеры… Скандал, раздуваемый газетами, журналистами и фотографами, виртуозами слов и фотографами… А какие заголовки! «Красивая семнадцатилетняя девушка застрелила возлюбленного двадцати одного года». «Сделала два выстрела в мужчину, которого обвиняет в нарушении обязательств». «Собирается стать матерью. Юноша, скорее всего, умрет. Она признает себя виновной. Родители обоих в отчаянии». А все эти статьи день за днем, поскольку на другой день в три часа дня Гауптвангер скончался, признавшись, что обманул ее! Еще через день следователь постановил задержать девушку, чтобы она сразу предстала перед судом присяжных без освобождения под залог. А еще из-за ее красоты и громкости дела – письма в газеты от священников, общественных активистов и активисток, политиков и просто общественности с требованиями, чтобы эта готовящаяся стать матерью девушка, не виновная ни в чем, кроме поруганной безрассудной любви, получила мягкое обращение, была прощена и выпущена под залог. Никакие присяжные не признают ее виновной. По крайней мере, в Америке. Любых присяжных, которые потребуют примерно наказать девушку, которая и так много пережила, ждут неприятности. Ясно, что в данном случае долг судьи – выпустить это бедное и несчастное существо под залог и на поруки, после чего определить в какой-нибудь частный дом или учреждение, где она сможет родить, тем более что одна женщина с изрядным состоянием и политическим весом, глубоко тронутая судьбой несчастной, уже предложила любую сумму в качестве залога, чтобы спасти эту жертву любви и дочернего долга, дабы ее выпустили для поселения в ее доме. Там она сможет дождаться родов и судебного процесса, который должен определить ее будущее.
