— Мы играли в ассоциативные игры. Формулировалось некоторое задание, потом роботу показывали, как это задание выполнить. Затем ему давали новое задание, выполнить которое робот мог, находя в заданиях общие черты. Борисов был убежден, что человеческое мышление полностью ассоциативно. Не существует ничего похожего на озарение, а есть только перебор ассоциативных цепочек, сравнение поставленной задачи с тем, чем наполнена память. Сообразительность определяется содержимым памяти и эффективностью перебора, только и всего. Эволюция — пример мышления в самом примитивном виде, однако она создала человека. Человек же не располагает таким количеством времени, каким располагала природа, зато его мышление намного эффективней — именно эффективней, оно не является чем-то принципиально иным, — все тот же естественный отбор, более быстрый за счет того, что испытуемые гипотезы виртуальны и существуют только в мозгу. И ничего удивительного: естественный отбор способен породить только естественный отбор. Умея решать задачи перебором, нельзя научиться «озарению» или чему-то вроде этого.
— Вы с ним согласны?
— Трудно сказать. В чем-то согласен, в чем-то нет. Раньше я считал, что искусство способно создавать что-то новое… Но что значит «новое»? Понять это можно, только выйдя за пределы себя самого. Обезьяна, доставшая банан с потолка, тоже, наверное, полагает, что сделала что-то новое. В конечном мире возможны только повторения, а мир, судя по всему, конечен. Так, во всяком случае, считал Борисов. Мне трудно было с ним спорить. Вообще, я заметил за ним привычку философствовать на тему искусственного интеллекта перед теми, кто в этом ничего не понимал. Особенно он любил поговорить об этом с Изидой. Порой мне кажется, что она увлеклась Космическим Разумом, чтобы заполнить пустоту, которую оставил после себя Борисов.
Брайт притих, удовлетворенный тем, что допрос закончился на философской ноте, сдобренной, как это принято у интеллектуалов, небольшой дозой иронии. В это самое время Изида обнаружила пустоту, прежде заполненную Греттой. Искать Гретту она решила у Брайта и позвонила ему на комлог. К концу беседы мы с Брайтом достигли такого взаимопонимания, что было излишним напоминать ему, что связь должна быть громкой и слепой.
— Олли, Гретта не у тебя? — спросила Изида. — Кстати, я тебя почему-то не вижу. Ты не ее прячешь?
— Она же была с тобой, — ласково напомнил Брайт, взглядом спрашивая у меня, куда послать Изиду. Я вклинился:
— Привет, это Ильинский. Вы сейчас где?
— В лаборатории… ой, такое длинное название… ультра… ультрасложное… У них тут несчастье, представляете: побило метеоритами антенну, и я хочу отправиться вместе с господами физиками ее чинить. Гретта, наверное, тоже захотела бы, но ее что-то нет, и комлог не отвечает. Ушла час назад и пропала. Вы не знаете…
— Знаю, Изида, я все знаю. Немедленно возвращайтесь в жилой сектор. Мы ждем вас в каюте господина Брайта. Вот он хочет что-то вам сказать…
Брайт сообразил, что я жду, что он подтвердит мою просьбу.
— Да, Изида, возвращайтесь, — сказал он с волнением, которое даже я принял за чистую монету, — случилось нечто важное.
— Но мне хотелось…
— Немедленно! — гаркнули мы хором.
Изида ахнула и отключилась.
— Сейчас придет, — закрывая крышку комлога, успокоил меня Брайт.
Время я не засекал, но Изида явно успела куда-то зайти, чтобы припудрить нос. Я бы простил ей нос, если бы она не притащила за собой Гроссмана. Как оказалось, разыскивая меня, он позвонил и ей в том числе. Получив отрицательный ответ, он взял с нее слово сообщить ему, если я вдруг объявлюсь. Изида, наивная душа, слово сдержала.
— Так-так, — сказал Гроссман, обводя нас подозрительным взглядом.
Никто не отвел глаз: я — потому что мне не привыкать, Брайт — потому что был первоклассным актером, Изида — потому что Гроссман не волновал ее как мужчина.
Брайт встал, чтобы уступить даме место на подушке. Подвинувшись, я усадил Гроссмана между собой и Изидой, дабы показать ему, что он мне дороже. Оставшись в собственной каюте без места, Брайт нахохлился и поинтересовался, не уйти ли ему совсем. В итоге я усадил вместо себя Брайта. Не знаю, насколько эта рокировка улучшила настроение Гроссману.
— Вы меня напугали, — сказала Изида, — объясните же, что происходит. Где Гретта? Почему ее нет?
— Опишите нам, — попросил я, — ее последние часы.
Что я такого сказал, чтобы владычица слов потеряла дар речи? Но зато ее широко распахнутые глаза были прекрасны, — именно они вызвали у меня восхищенную улыбку, истолкованную (она сама мне потом об этом сказала) как проявление радости человеком, хорошо спрятавшим труп.
— Олли, — всхлипнула она, и Гроссману пришлось откинуться к стене, чтобы они нашли другу друга глазами, — Олли, — всхлипнула она снова.
— Ильинский, выбирайте выражения, — сказал «Олли», — впрочем, вас я тоже понимаю. Изида, мы не знаем, где Гретта. Расскажи нам, где вы были, и почему она оставила тебя одну.
— Не одну. Со мной были доктор Кетлер и доктор Джоу, астрофизики. Гретта забыла в каюте какие-то таблетки и вернулась, чтобы их забрать.
