Обводный канал был забит транспортом. Пробка тянулась впереди, насколько хватало глаз, и Котенкин, чтобы не застрять на полдня, решил объехать пробку, свернув на Измайловский проспект. Светофор должен был вот-вот переключиться, и Миша прибавил газу, чтобы успеть проскочить на зеленый.
Вылетев на большой скорости на Измайловский, он вдруг увидел выезжающую из проходного двора прямо навстречу его «Опелю» тяжелую грузовую фуру. Михаил изо всех сил вдавил педаль тормоза, но нога провалилась до самого пола, не встретив сопротивления. Только что отремонтированные тормоза неожиданно отказали.
В ужасе глядя на неотвратимо приближающийся грузовик, Михаил бросил взгляд влево, но свернуть было некуда: по рельсам двигался навстречу трамвай, а рядом с ним стояла молодая мамаша с коляской…
Страшный грохот сшибшихся машин и скрежет рвущегося, как холстин, металла слились с криками ужаса. Бежевый «Опель» расплющился о борт грузовика, как пустая банка из-под пива под гусеницей трактора. Невредимый водитель фуры глядел на разбитого «Опеля» и длинно, цветисто матерился.
Серая «Тойота» остановилась в ста метрах от места аварии. Человек, сидевший рядом с водителем, достал из кармана мобильный телефон и доложил:
– Все выполнено. Очень удачно. Врезался в фуру на Измайловском. Вдребезги.
Через двадцать минут на Измайловский, завывая сиреной и мигая маячком, вылетела «Скорая помощь». С трудом открыв дверцы разбитого «Опеля», санитары осторожно вынули из нее окровавленное тело.
– Кажется, жив, – сказал один из них усталой молодой докторше, подбежавшей к носилкам.
Дома я застала полный тарарам – мамуле удалось вытащить Петра Ильича на какую-то вечеринку на «Ленфильм». Петр Ильич тихо, как все мужчины в подобной ситуации, сидел на кухне и пил боржоми, мамуля же металась по квартире, как раненая пантера, круша все на своем пути. Она искала какой-то шелковый шарфик, особенно подходивший к этому вечернему платью. На мой взгляд, шарфик там вообще не был нужен, о чем я и не преминула сообщить мамуле, не понижая голоса. На что мамуля покрутила пальцем у виска и шепотом обругала меня полной дурой, присовокупив, что шарфик ей просто необходим, так как закроет морщины на шее.
– Да их и не видно совсем, – удивилась я.
– Это сейчас не видно, – отмахнулась мамуля – а там, при большом свете, ой как видно будет! Так что ищи!
Можете себе представить мое удивление, когда треклятый шарфик нашелся у меня в комнате! Мамуля, не слушая моих клятвенных уверений, что в жизни я этого шарфика в глаза не видела, и вообще никогда бы такую фигню на надела, вырвала его у меня из рук, красиво задрапировала шею и схватила уже с полки толстенный словарь русского языка под редакцией Ожегова, чтобы запустить в меня, но остановила руку в полете, потому что в дверях комнаты возник Петр Ильич, глядевший на нас с тихой укоризной. Мамуля мигом присмирела: «Иду, иду, Петруша!» – и вылетела из комнаты, шурша платьем.
В первый раз в жизни я почувствовала к нашему гостю некоторую признательность. Они еще долго возились в прихожей, и, когда я вышла, чтобы запереть за ними дверь, оказалось, что в прихожей кроме моей сладкой парочки толчется еще Ираида. Как-то незаметно она просочилась.
Прихожая в нашей квартире не то чтобы очень маленькая, но когда в ней находятся четыре взрослых человека, там не развернешься. Ираида, снимая пальто, случайно заехала локтем в глаз Петру Ильичу. Он вскрикнул, а она даже не извинилась. Взглянув на нее повнимательнее, я заметила, что Ираида находится в крайней степени раздражения. Это наводило на тревожные мысли – как бы они с мамулей тут в прихожей не разодрались из-за своего Петеньки.
– Мы уходим, – процедила мамуля, давая понять Ираиде, что она тут лишняя.
Возмутившись таким хамством, я немедленно стала усиленно приглашать Ираиду остаться и выпить со мной кофе.
– Миленький такой шарфик, Лена, – машинально проговорила Ираида, думая о чем-то своем, – и к цвету лица подходит…
Шарфик был с зеленоватым отливом, и мамуля тут же сделалась от злости такого же цвета.
– Батик… – прошипела она, – ручная работа… двести долларов стоит.
Мы с Ираидой дружно пожали плечами.
– Лялечка, мы опоздаем! – донесся жалобный голос Петра Ильича из кабины лифта.
Мамуля окинула нас на прощание уничтожающим взглядом и удалилась наконец.
– Слушай, Ираида, ну зачем ты ее злишь? – начала я, когда в квартире наступила относительная тишина и кофе стоял на плите. – Сама же видишь – у них полное взаимопонимание. Откровенно тебе скажу – мне этот Петр Ильич не очень-то нравится, но раз мамуля находит его интересным – да пускай общаются! Думаю, тебе вряд ли тут что-то светит… Уж извини за прямоту.
– Да? – вскричала Ираида. – Если хочешь знать, если бы я только захотела… Мы с ним знакомы тоже очень давно…
– С какого времени? – почему-то спросила я, хотя мне это было неинтересно.
– Ну, лет пятнадцать назад, когда он в Ленинград приезжал из своего Зауральска.
– Слушай, а кто он вообще? – заинтересовалась я. – Семья у него есть – жена, дети?
