Услужливый человек полностью

Люди, которые по своему положению могут это знать, рассказывали мне, и я охотно верю им, что девятнадцати месяцев от роду он плакал, потому что бабушка ни за что не хотела позволить ему кормить ее с ложки; а в три с половиной года его выудили в состоянии величайшего истощения из бочки с водой, куда он забрался со специальной целью научить плавать сидевшую там лягушку.

Двумя годами позже, он надолго повредил себе левый глаз, показывая кошке, как надо носить котят, чтобы не делать им больно; и около того же времени его опасно ужалила пчела, когда он переносил ее с одного цветка (где она, по его мнению, лишь даром теряла время) на другой, более пригодный для собирания меда.

Он всегда желал услужить другим. Он был в состоянии проводить целые утра в курятнике, объясняя курицам почтенного возраста, как надо высиживать яйца; или отказывался от прогулки в лес за ягодами, чтобы остаться дома и щелкать орехи для своей любимицы, белки. Не достигнув семилетнего возраста, он спорил с матерью о том, как надо обращаться с детьми, и журил отца за его способ воспитания последних.

В детстве ничто не доставляло ему большего наслаждения, как «присматривать» за другими детьми — те, правда, были от этого в меньшем восторге. Эту утомительную, многотрудную обязанность он брал на себя всецело по собственному почину, не ожидая ни награды, ни благодарности. Были ли эти дети старше или моложе его, не имело для него никакого значения; где бы и когда бы он их ни находил, он начинал «присматривать» за ними. Однажды во время школьного праздника, из отдаленной части леса донеслись жалобные крики; отправившись на поиски. Нашли Иопльтона лежащим на земле, а его двоюродный брат, мальчик вдвое больше его, сидел на нём и тузил его на обе корки. Освободив несчастного, учитель спросил: «Почему ты не остался с маленькими? Что ты тут делал с ним?»

— Простите, сэр — гласил ответ, — Я — присматривал за ним.

Он стал бы «присматривать» и за Ноем, попадись он ему только.

Это был добрый мальчик, всегда готовый позволять всему классу списать со своей тетради, и даже сам предлагавший товарищам подобную помощь.

Руководили им при этом самые лучшие намерения; но так как в его тетрадях неизменно бывали ошибки — и при том ошибки ясно отличимые, специально свойственные ему одному — то результат для списавших был всегда очень неблагоприятный; и с поверхностностью молодежи, которая, не зная мотивов, судит только по результатам, товарищи затем поджидали его у дверей и задавали ему встрепку.

Всю свою энергию он тратил на обучение других, ничего не оставляя для самого себя. Он приводил безусых юношей в свою комнату и учил их боксировать.

— Ну вот, попробуете ударить меня по носу, — говорил он, стоя перед ними в позе боксера. — Не бойтесь, бейте изо всех сил.

И они наносили удар изо всех сил; а он, лишь только успевал прийти в себя от неожиданности и немного остановить кровь, тотчас же объяснял им, что они ударили совсем не так, как надо, и что он очень легко отразил бы удар, будь он только нанесен правильно.

За гольфом он два раза повредил себе ногу больше чем на неделю, показывая новичку, как надо гнать мяч; а за крикетом я, помнится, видел однажды, как его средний шест был снесен, когда он как раз объяснял другому игроку, как наилучшим образом отбивать мяч. После этого он долго препирался с беспартийным свидетелем насчет того, считается или не считается этот удар.

Во время одного бурного переезда через Ла-Манш, он взволнованно помчался на капитанский мостик, чтобы сообщить капитану, что «сию минуточку видел свет милях в двух налево». А когда он ездит на омнибусе, он обыкновенно садится поближе к кучеру и указывает ему на различные препятствия, могущие их задержать по пути.

Мое личное знакомство с ним началось как раз на омнибусе. Я сидел позади двух барышень, когда кондуктор начал собирать деньги за проезд. Одна из барышень дала ему шесть пенсов, требуя билет до Пиккадилли, что стоит два пенса.

— Нет, милая, — заметила другая барышня своей подруге, протягивая кондуктору шиллинга. — Я тебе должна шесть пенсов; дай мне четыре, и я заплачу за нас обеих.

Кондуктор взял шиллинг, оторвал два билетика по два пенса и остановился в недоумении, стараясь уразуметь, сколько надо дать сдачи.

— Ну да, — заявила вторая девица, — дайте моей подруге четыре пенса. — (Кондуктор сделал это). — Теперь ты дай эти четыре пенса мне — (подруга дала). — А вы, — продолжала она, обращаясь к кондуктору, — дайте мне восемь пенсов. Тогда всё в порядке.

Кондуктор недоверчиво подал ей восемь пенсов (шестипенсовую монету, которую ему дала первая девица, и еще пенни за два полпенни, взятые им из сумки) и удалился, бормоча что-то насчет обязанностей, в число которых не входить умение считать с молниеносной быстротой.

— Теперь, — обратилась девица постарше к своей подруге, — я должна дать тебе шиллинг.

Я считал инцидент исчерпанным, как вдруг румяный господин, сидевший на противоположной скамейке, крикнул зычным голосом: