– Так не пойдет, – сказал я. – Это чересчур кратко. Что именно бред: конкурс, или ваше участие, или что?
Он прикрыл глаза.
– Приболел, – произнес он и открыл глаза. – Завтра я буду в порядке.
– Так приболели, что трудно разговаривать? Ладно, не хочу сделать вам хуже. Я не знаю, насколько у вас тяжелая аритмия.
– У меня нет аритмии. Был приступ тахикардии, ничего серьезного. Я поднялся бы хоть сегодня, но… слишком много дураков. Дискомфорт при пароксизме усиливают страх, тревога или нервозность, а эти дураки обеспечили мне и то, и другое, и третье.
Он приподнялся на локте, потянулся за стаканом воды, который стоял рядом на тумбочке, отпил не больше ложки и поставил стакан на место. Поерзал немного и лег на бок ко мне лицом.
– Что за дураки? – спросил я вежливо.
– Вы, например. Вы разве пришли не затем, чтобы спросить, откуда у меня пистолет, из которого я застрелил этого Далманна?
– Нет, сэр. Меня, как помощника Ниро Вулфа, убийство Далманна интересует только в той мере, в какой влияет на итоги конкурса и ставит перед нами вопросы, которые требуют немедленного решения.
– Бред! – фыркнул он. – Неужели? С какой стати оно влияет на итоги? Да, так уж вышло, вчера кто-то пришел к нему и пристрелил… Может, ревнивая женщина или кто-нибудь еще, кто ненавидел его, либо боялся, либо решил свести счеты, а они лишь потому, что это случилось вчера, думают, будто убили из-за конкурса. Хуже того, будто его убил кто-то из нас. Только дурак может так думать. Предположим, что, когда он достал тот листок, я, предположим, поверил, будто там и в самом деле ответы, и сразу же захотел его убить, чтобы забрать листок. Выяснить, где он живет, нетрудно, достаточно открыть телефонную книгу. Так что да, я мог бы поехать к нему, и убедить его впустить меня в квартиру было бы так же просто: достаточно было бы сказать, что меня не все устраивает в соглашении и я хотел бы кое-что изменить, а сначала обсудить это с ним. Улучить момент, чтобы выстрелить, возможно, оказалось бы сложнее, так как он вполне мог бы заподозрить, что я пришел за той самой бумажкой, тем не менее и это сделать было бы можно. Потому я убил его, забрал ту бумажку и вернулся в гостиницу, где сейчас нахожусь, так?
Я отрицательно покачал головой:
– Это не я так думаю, а вы.
– Я сам выкопал бы себе яму и сам в нее прыгнул бы. Если бы даже нам после убийства не поменяли задание, я все равно лишь ухудшил бы свои шансы на выигрыш, потому что полиция нас, конечно, будет держать здесь как можно дольше, чтобы мы оставались в их юрисдикции. А если бы я успел улететь в Чикаго до того, как обнаружили труп, нас все равно попросили бы вернуться, и я был бы вынужден подчиниться. А если бы я отправил ответы раньше срока, то чем бы я объяснил, как до них додумался. Если же нам сменили бы задание и дали новое, то все, ради чего я стал бы убийцей, – это перспектива попасть на электрический стул. Так что они дураки, если думают, будто это сделал кто-то из нас. Бред!
– Существует и другая вероятность, – возразил я. – Что, если дурак вы? Признаю, ваша схема абсолютно логична, но ведь вид той бумажки и мысль о полумиллионе долларов вполне могли так затуманить разум, что вы пошли и убили раньше, чем успели проанализировать последствия. И только после, когда поняли, что натворили… например, в кабинете окружного прокурора, думаю, вам вполне могло стать плохо с сердцем. Мне в таком случае вот точно бы поплохело.
Он откинулся на спину, закрыл глаза. Я сидел рядом с ним и смотрел. Дыхание слегка участилось, на шее пару раз дрогнула жилка, но никаких признаков приступа я не заметил. Так что я не напугал его до смерти, хотя, вообще-то, Тиму Эвартсу я обещал не обнаруживать трупы, а о том, чтобы преподнести свой, речи не было.
Янгер снова лег на бок.
– Не знаю почему, – сказал он, – захотелось предложить вам выпить. Вы немного похожи на моего зятя, может быть, дело в этом. У меня в чемоданчике бутылка скотча, который он дал мне с собой. Налейте себе. А я в другой раз.
– Спасибо, я тоже в другой раз.
