— Знаете, надо бы определиться, как далеко, с вашей точки зрения, простирается ответственность президента.
— С учетом созданной вертикали власти, административного подчинения всего и вся фактически главе государства — чья же это ответственность, если не его? Надо было бы определяться, если бы это был только эпизод. А если одно за другим: убивают первого зампреда Центробанка, потом кого-то из Внешторгбанка, потом директора нефтяного фонда, кандидата в мэры, Политковскую, Литвиненко.
В прошлом году было 36 убийств на национальной почве, а в этом за два месяца – 39! Что тут определяться?
— Убийство Анны Политковской стоит особняком.
— А сожжение священников — тоже особняком?
— Вы считаете, что Владимир Путин и в сожжении священника виноват?
— Его ответственность в том, какова атмосфера в обществе и как работает власть. Президент критически влияет на это.
Священник просил милицию помочь ему защитить его храм от грабежей, выступал на ТВЦ, патриархия обращалась в МВД, чтобы его защитили, но милиция не захотела этого делать. А закончилось тем, что его сожгли с детьми и женой. К кому надо обращаться и кто несет ответственность? Кто за это ответил – министр внутренних дел?
— Следствие не закончено.
— А какое следствие закончено? По Холодову, или по Листьеву, или по Хлебникову? Безопасность жизни в России — это едва ли не главный вопрос, который стоял перед Путиным. Он же с этого начал, и это было главным объяснением войны в 1999 году. И что?
— Войну начал Борис Ельцин. Владимир Путин войну закончил. Бомбардировщиков в небе Чечни нет.
— В таких формах сегодня войны нет. Но болезнь-то там не вылечена, она запрятана вглубь. Там люди как боялись жить, так и боятся. Как могло с любым человеком случиться все что угодно, так и сейчас может. Просто там теперь всем командует другая группировка. А порядки примерно такие же, как были.
Путин говорит, что он укрепил политическую систему, диверсифицировал экономику и сохранил целостность страны. Мне кажется, первого и второго он не сделал. А о какой целостности речь, я не понял.
— Скажем, Владимир Путин разобрался с ситуацией на Северном Кавказе, хотя после 90-х все шло к большой кавказской войне.
— Что значит «разобрался»? В политике зачастую проблемы, которые выглядят благополучно разрешенными, — только вершки. А корешки не тронуты.
Повторяю, стратегические проблемы страны не решаются, не создан даже механизм смены власти. Не определено, какой должна быть Россия через 20–30 лет. Со всеми соседями поссорились.
— У нас в Конституции написано, как власть переходит. Но почему-то представители политического класса, которые любят на Конституцию ссылаться, с большим азартом обсуждают преемника. А Россия ведь не монархия.
— Выборов нет, потому и обсуждают. Россия сегодня — это автократия. А монархией она, к сожалению, стать не может: монарха нет.
— Вы сожалеете об отсутствии монарха? Вы — за монархию?
— Мне кажется, хорошо, если бы у нас была современная конституционная монархия. Был бы общенациональный моральный авторитет. Как в Испании, Великобритании, Нидерландах, Швеции.
Я не монархист в силу невозможности решения этой задачи после того, что последовало за переворотом 1917 года. Не может быть монархом самозванец, член какойнибудь ОПГ, представитель партии «Единая Россия» или «Справедливая Россия». Монарх должен быть особой фигурой, принятой всем обществом.
Шутки шутками, а для России было бы важно найти исторически оправданную консолидирующую фигуру. Но это политическая утопия.
— А почему тема преемника президента легитимна? Никто не возражает, либералы вообще уверовали, что Медведев — это их креатура.
— Для нас она нелегитимна. «Операция преемник» совершенно неприемлема для «ЯБЛОКА», о чем мы много раз говорили. Но дело-то в том, что выборы уничтожены. Поэтому все ваши коллеги только о преемнике пишут и говорят.
— А вы будете участвовать в президентских выборах?
— Если в 2008 году будут выборы, как в 2004-м, где будет участвовать только Путин с большой или маленькой буквы и «подтанцовка» из охранника Жириновского и новосибирского агрария, то не вижу никакого смысла в этом участвовать. Пускай для всех станет очевидно, что происходит на самом деле.
