– Думала руки на себя наложить. Выбирала как. Утопиться – казалось, лучше всего, представляла, как из Всполошни попаду в Двину, потом в море, мимо Архангельска, а там красиво. И сидела так думала, думала, как я все плыву, а потом понимаю, что я же о себе мертвой думаю, то есть меня уже и нет. Какое красиво? Что красивого, просто труп плывет. И самое странное, что когда все случилось, то я еще и не думала об этом обо всем, а вот когда начали за спиной шушукаться, вот тут да. Стыдно, а что возразить?
– Всем стыдно, Рит, не за одно, так за другое.
Мила просила о встрече, но встречаться я не хотел, это как будто обозначило бы конец, поставило бы точку на всем, хотя она даже и не вспоминала о моих выходках. Спрашивала – как дела, что происходит с лагерем, строят ли свалку, как я в этом участвую. Я рассказал ей о развитии истории Риты, и, мол, посоветуй, что с ней делать – такой ход, чтобы занять ее чем-то, что нас не касается. Для Милы отчего-то проблемы не существовало, и она решила переправить Риту в Москву, и даже сама договорилась с отцом Арсением. Даже интересоваться не стал, как и что произошло, потому что опечалился оттого, что Мила вот-вот опять вернется к дурацким разговорам о нашем браке, и мне придется к ней прилететь, и мы наконец поставим точку в этом деле. Устав от моих отговорок, Мила взяла билет и прилетела сама.
Мила была тиха и спокойна. Мы не обсуждали наши отношения, не устраивали разборок, а просто начали жить и прожили неделю.
– Мил Мил, а почему ты решила приехать именно сейчас?
– Из рассказов Риты поняла, что тебе нужна помощь.
– И все?
– Еще я подумала, что ты глупостей наделал и придумал себе финал своего романа про одиночество. Или начало. Сидишь тут, надулся, вот и сейчас в глаза не смотришь. Миш Миш, посмотри в глаза.
Красивые глаза, голубые/зеленые.
– Правильно думала. Напакостил и бежать, это в моем духе.
– Ты же не трус.
– Ты вот приехала, но это же ничего не изменит.
– Зато теперь ты это понял.
Что-то внутри кипело и должно было вот-вот выплеснуться, надо тут поставить точку – зачем делать вид, что что-то наладится; она уедет через пару дней или через неделю – неважно, я возьму билеты в какой-нибудь глупый Брюссель, не знаю, в Берлин, в Афины – плевать, перемещение ничего не меняет, это все так не работает. Я сидел, смотрел на крест церкви, на завод, и демон внутри уже начал планировать, как именно начнется ссора.
– Пойдем в лес, – предложила Мила, и демон аж поник: не ждал такого прикупа.
А Мила это заранее придумала, потому что привезла с собой всякого барахла для походов – палатку, спальники, посуду.
Вода уже сошла, и мы смогли обычной тропой, через неглубокий брод, выйти на уже набитую дорожку к «постам». На болоте мы увидели стаю журавлей, которые бродили около берега, выискивая себе пропитание.
Мы вышли поздно, собираясь заночевать в лесу. Вечером лес темнел постепенно, еще до сумерек погружаясь в мягкую мглу, обступая нас, будто деревья росли чем дальше, тем чаще, и между ними все плотнее становился мрак. Мы не включали фонари и не сразу распознали, что этот плотный мрак – это сгущающийся туман. Через него, вдалеке, виднелось свечение бледнокрасного цвета.
– Миш Миш, а ты видел, что лес светится? Такой красно-серый свет.
– Красный, серый же из-за тумана, наверное.
– Пойдем посмотрим?
Мы последовали на свет, но сколько ни иди, он не становился ярче, удалялся ровно так, как мы шли, и дойти до него и коснуться было нельзя, это какой-то сокровенный свет, спрятанный, видимый и недоступный.
– Мил, нам надо расстаться.
– Это что за новости?
– Зачем оно тебе? Мы же видимся только где-то там, мы на самом деле такие партнеры по путешествиям, а не муж и жена.
И разразилась ссора – страшнейшая, долгая, с упреками и обвинениями, и я был едок, о, как я был едок, говорил, что она живет своей идиотской выдуманной жизнью и делить со мной ничего не хочет, она возражала, что я сам все так устроил и что ей хочется быть рядом, но это у меня такая работа, а она ничего не требовала и не просила, а Кряжево ее напугало, и она не знала, что я подписался не просто до конца года, но и еще на год, и это не честно – самому принимать такие решения, а потом обвинять в чем-то и заявлять, что надо расстаться. Она была права во всем, как всегда, и в этом тоже была виновата, – вместо того, чтобы вовремя меня, дескать, ограничивать и вразумлять, она довела все до скандала посреди уже почти леса, в котором даже покричать толком нельзя, как-то неуютно это, поэтому мы тут ссоримся вполголоса, даже поссориться нормально не можем. В общем, это был диалог бреда и обиды с разумом, где на стороне разума, к сожалению, опять выступал не я. Посреди очередного длинного пассажа о ее ошибках мы услышали нечто вроде храпа, и оба умолкли. Храп, точнее, вздох, повторился, и раздался хруст ломаемых веток. Это был лось, он набирал скорость совсем рядом.
– За дерево!
Увлек Милу за толстую сосну. Лось уже был рядом, он пробежал в паре метров.
