К сожалению, необходимость в юристах и в адвокате стала острой уже через пару дней после первого похода. Ябурова забрали менты, прямо из дома. На него подали заявление о попытке угона «харвестера»: оказывается, он действительно пытался сдвинуть машину с места, но не сумел, потом вытащил ключи и выбросил на поляне. Ключи нашлись, но организаторы свалки решили показательно наказать самого активного. Так Ябуров оказался под домашним арестом в ожидании обвинительного заключения. Впрочем, районная полиция, при помощи Ильи, по уже пройденной схеме из рук вон плохо составляла дело, и оно должно было развалиться при попадании в прокуратуру, которая, в силу известных причин, была на нашей стороне.
Вагончики, генератор, даже старенький квадроцикл оказались в нашем распоряжении в считаные дни. Мы подготовились к бою за болота основательно. Лагерь решено было разбить ровно по границе заказника, чтобы противник не мог нас достать ни с полицией, ни без нее. Только доставлять все это хозяйство пришлось по непростому пути. Железная дорога отказала нам в доставке, а дорога автомобильная, лесная, была всего одна, и та не вела прямо до будущего лагеря. Пришлось использовать паром километрах в десяти от железнодорожного моста, а паром уже сезонную дачную ежедневную работу закончил, вышел на график работы по выходным, и только в эти два дня паромщик был трезв. Кроме того, что мы заплатили ему, вынужденно еще приставили человека, который сутки наблюдал, чтоб тот не потреблял и как следует просох. Только после этого цикла краткой наркологии паромщик вышел на работу, перевез наше барахло и «Шишигу», на которой груз и отправился на место.
Радовался, глядя на то, как дружно кряжевцы и другие жители района разбивают лагерь, организуют дежурства, готовятся стоять до конца. Вспомнил фразу губера, формулу про холодильник, который победит телевизор. Эта популярная мысль, невесть кем озвученная и распространенная, уже тогда, зимой, резала мне слух.
На самом деле в России никогда нет и не будет борьбы между холодильником и телевизором; я вспоминал девяностые годы, годы моего детства, когда на огороде надо было всей семьей окучивать картошку, поливать огурцы в нескольких парниках, собирать смородину – красную, черную, белую, сажать яблони, иргу, облепиху, и прочее, прочее, прочее, от свеклы до физалиса, от шиповника до мохнатого крыжовника; весь наш поселок на короткое северное лето делался сельхозугодьем, пашней, а окрестные леса и болота – территорией добычи ягод и грибов, которые начинались с июня и шли до октября, до клюквы и последних осенних опят. Мы были бедными и кормились от земли, и в холодильнике часто не было ничего – ну, скажем, кусок масла и перемороженные синие куриные ноги в морозилке. Холодильник был пуст; но народ со всей страны тащил в яркий телевизор, на «Поле чудес», соленья и варенья, мед и строганину, омуля и пирожки с лосятиной. Народ жил не холодильником, а погребом, ящиком с картошкой на лестничной клетке; холодильник уже был повержен, но голубой экран сиял, и народ не сдавался, голубой экран благодарно принимал волгоградские помидоры и карельскую морошку, усатый ведущий приходил в восторг и дарил подарки, обменивал огородные труды на возможность чуда, на «а-а-а-а-а-автомобиль».
Холодильники у русских можно изъять, и ничего не изменится, они останутся собой и присягнут новой власти. Ведь жил наш убогий поселок, жил, и пел, и строил церковь, и гнул спины долгие несытые годы, и на последние деньги покупались земельные наделы в Починке.
А вот забрать у русских возможность иметь погреб, коптильню, охотничью избушку, удочку, шесть соток, болото с клюквой, лес с грибами – нельзя, тут начнется бунт. И вот он, прекрасный, спокойный и методичный бунт, начинался в Кряжево.
Мила звонила – но что я ей мог сказать? Она просила о встрече, чтобы обсудить, что дальше будет между нами, а я и не знал, что дальше будет, что я могу обещать, что еще мне сделать кроме того, что уже натворил.
Как-то, во время обустройства лагеря, я был без связи два дня, и Мила встревожилась. Рассказал ей, что у нас происходит, и она в который раз сказала, что не понимает, чем я занимаюсь, как это связано с заводом и чем все это обернется.
Экзема стремительно сходила, болотная трава помогала. Наступала осень, и я сделал небольшой запас – высушил травки, так и не зная ее названия, чтобы потом размочить и оборачивать руки.
На душе стало спокойно и пусто, хоть работалось весело и на заводе, и во всех делах по лагерю. Слетал к детям, к Миле заглянуть не успел, и это все тоже было спокойно, и хорошо, но одному пусто, равномерно плохо, как при медленном удушье. С пьяного вояжа моего прошло три недели.
Рита явилась – трезвая, и выглядела как трезвая, и была спокойна, как никогда. Сама себе поставила чайник.
– Как дела?
– Отца дома нет, все на этой свалке, мать пирожки печет, а я теперь главная школьная давалка.
– Что это значит?
– Олежка разболтал. Типа, пришла, напилась, дала.
– Рит, а как ты с этим жить будешь? С такими слухами?
