Лось бродил рядом минуты три, принюхивался, прислушивался, рогами цеплял кусты. Мы чувствовали шаги полутонного зверя через землю, и Мила все теснее прижималась ко мне. Лось обошел нашу сосну, и мы не сразу это поняли, и я аккуратно подвинул Милу на другую сторону. Зверь еще с минуту подышал, постоял и удалился.
– Мил Мил, пойдем.
Мы шли за руку, шаг в шаг, как мы всегда ходим.
– Слушай, а медведи тут есть?
– Наверное, но ты давай об этом не думай.
– Если мы ссориться не будем, они не нападут.
На посту было человек десять – и уже не только местные, но и приезжие, какие-то неравнодушные из других городов региона, даже какой-то молодой москвич приехал, то ли студент журфака, то ли антрополог, не разобрался. Мы с Милой молча, еще не выдохнув до конца, но слаженно и споро поставили палатку под общим навесом, закинули внутрь пенки и спальники и легли отдохнуть. Слышали, как люди переговариваются у костра.
– Мил Мил, мы ведь как будто не семья. Прости меня, что-то выходит какая-то ерунда.
– Семьей же сразу нельзя стать. Ты думал, расписались, покатаемся – и все?
– А ты думала, мы видеться не будем и станем дружной семьей?
– Ты вот опять орешь…
– Не ору, я шепотом, они ничего не слышат.
– Миш Миш, ты шепотом орешь, сейчас опять придет лось. Эти болота нашу ругань не поддерживают.
– Мил Мил, почему все так? Почему вот я уехал в Кряжево, и мне тут хорошо, честное слово, я как в детстве, я гуляю вдоль завода по тропинке, хожу в библиотеку, с людьми общаюсь, мне тут прекрасно. А тебя нет рядом, и мне уже даже иногда кажется, что вот такая судьба, ты меня сюда выпнула, я теперь тут один. Почему оно так?
– Почему оно так – нам и знать не надо. С ума сойдешь, если будешь об этом думать. Это же мы все равно не устраиваем. Но это не я тебя выпинывала, это что-то другое, – помолчала и добавила: – Мы тут не случайно вместе, это точно, и это важно.
Где-то рядом послышались шаги, и голос Глаши позвал:
– Михаил Валерьевич, идите чай пить.
– Как они к тебе серьезно – Михаил Валерьевич! Морду уже бить не хотят?
– Уже не хотят.
Мы с Милой сели к костру, зачерпнули походными алюминиевыми кружками чай из котла. Ябуров, которого отпустили под подписку о невыезде, рассказывал москвичу, указывая на расчищенное от леса для свалки место:
– Теперь восемьдесят лет ждать. Они выкосили сосны, все под корень, даже семенного дерева не оставили, но зачем оно им, им же свалку надо. Но мы это поле отвоюем. А потом все захватит береза, ольха, ива, всякие кусты. Если лося будет много, он все выест, поможет хвое, а если не заглянет сюда, то сначала мусорный лес будет расти, и вырастет целое поколение листвы, и только после пойдет опять сосна или елка. Тайга на ровном месте не появляется, как все хорошее.
Ябуров сидел у костра до утра, раскидывал палочкой угольки, пил чай, сосредоточенно о чем-то думал, а я не мог заснуть, вылезал из палатки покурить и уходил обратно. Под утро я случайно разбудил Милу, что почти неизбежно, когда спишь в состегнутых спальниках. Мила вышла со мной к костру, плеснула кофе, и мы сели к Ябурову. Уже рассвело, и рассвело давно, так что мы не удивились, когда на тропинке показалась Рочева. Она подошла к Ябурову.
– Как спали-ночевали?
– Да никак, Галина Владимировна, не спал. А вы как спали-ночевали?
– А я, Василий Владимирович, спала часа два. Вот, книжку принесла.
Рочева достала из сумки книгу – это был Лесков, собрание сочинений, но что именно за том, не рассмотрел. Ябуров взял книгу.
– Благодарю вас, Галина Владимировна.
– Да что уж.
– Садитесь.
Рочева села рядом с Ябуровым.
– Галина Владимировна, ты знаешь, ты все знаешь, что на душе-то. А я знаю, что у тебя…
У него затрясся подбородок, задергались щеки.
– Ну и?
Рочева поняла, к чему он клонит, и отвела взгляд, чтобы не разрыдаться тут же.
– И вот живем мы, и сердцем оба не там, чувствую, и уже жизнь почти прожита…
– Да ты погоди, ты вон еще чуть по тюрьмам не поехал, только хулиганить начал.
Рочева отшучивалась, а сама, видно, робела, держалась едва, и сердце у нее колотилось, думаю, как никогда.
– Ну, не зарекайся, говорят… Да я не о том. О том я, что мы понапрасну по раздельности живем, потому что я тебя, Галина Владимировна, люблю. И позволь попросить руки и сердца, чтоб уж все как давно должно было быть.
– Забирай руку и сердце.
Мила утерла слезу.
Я сумел сдержаться, хоть это неловкое объяснение растрогало и меня.
Рочева и Ябуров обнялись.
– Я кольцо-то заготовил, чтобы все по порядку, а тут сижу ночь и думаю: а что, а что, а как я долго медлил, и уже ночью чуть к тебе не пошел, уже невмоготу, еле досидел. Думал, вон, Штапич-то увидит, что меня нет, искать пойдет. А так бы…
– А я как чуяла, что сегодня что-то произойдет, все сердце покоя не знало, ложусь, оно тыгыдым-тыгыдым, заходится.
Мила повернулась ко мне.
– Вот, все неслучайно, все на своем месте, говорю же.
Мила включила колонку. Заиграла наша любимая «Где спит твое сердце».
