Мне сама идея современной свадьбы не близка. Возможно, потому, что моя первая свадьба, сочиненная по всем канонам свадьбы, выглядела как праздник, проводимый для будущего тестя и уважения. Из ста пятидесяти человек гостей я знал лично только половину. Остальные были уважаемыми людьми. Эти уважаемые люди клали деньги на поднос, говорили тосты, плясали, стреляли в воздух, участвовали в конкурсах, били морду тамаде, вставили фейерверк под углом в сугроб так, что ракеты-петарды летели четко в третий этаж жилого здания напротив ресторана, создали и успешно разгребли проблемы с милицией. Меня же не покидало ощущение, что мы с моей первой женой – лишние на этом празднике жизни. Здесь уважаемые люди отрываются, и не след им мешать; будто для них грехи во имя новобрачных мгновенно стираются без исповеди и причастия.
Мы же были устроены иначе. Арендованный лимузин мы использовали, чтоб развезти друзей по домам, и в лимузине, который катался по Москве без уважаемых людей, и происходил наш короткий и почти трезвый праздник, где напилась и плакала только одна подруга, которую вообще пришлось провожать на ее этаж.
Свадьба должна быть либо широченной гулянкой в три дня да человек на пятьсот, чтобы все запуталось и сплелось, чтобы жизнь била ключом и не утихала, чтоб застолье чередовалось с хлопотами, чтоб пиршество завязало еще с десяток свадеб, чтоб музыканты к третьему дню уже считались родней всем и вся, чтоб мир сотрясся от танцев и широты души, которая готова кричать о себе так же, как готова работать, чтоб жизнь и смерть стали единым целым, – либо свадьба может быть скромным, откровенным, коротким и светлым таинством, когда ангел гладит невесту по голове и благословляет ее, когда любовь тихо входит в мир и ведет под руки двух переродившихся или только родившихся для этой жизни юношу и девушку.
Лучше всего, если таинство перерастает в пир. Сначала – с Богом. Потом – с миром.
Но обычная наша свадьба – это сбор разнузданных комсомольцев; ни в тюрьму, ни в Красную армию; и ни церковь, и ни кабак.
Так видится многим идеал народной свадьбы – когда приличные наши, советские женщины лет пятидесяти-шестидесяти, матери и тетки молодых, стоят рядом со своими причесанными мужьями и хлопают в ладоши под песню «А белый лебедь на пруду», а жениху и невесте неловко, и она шепчет ему: «Потерпи, пожалуйста; смотри, папа плачет, значит, даст взнос на ипотеку». И папа утешен песней, и папа делает первый взнос.
Мила внутренне отвергла традиционный вариант с белым лебедем, но также отсекла и венчание.
Но – надо отдать ей должное – придумала иного рода комсомольскую историю. С комсомольцами, которым никакая партия не дала бы свои билеты.
– Мил Мил, а это обязательно – всех звать? – я смотрел на список ее приятелей и приятельниц; их была какая-то тьма, человек пятьдесят, большинство я и вовсе не знал.
– У нас денег не хватит?
– Деньги мы могли бы найти. Но зачем нам подростковая вечеринка?..
– Давай серьезно. Все зовут друзей.
– Серьезно? Тогда давай серьезно. Зовем родню, коллег, все такое, а не только пьяных подростков. Копим деньги и делаем большую свадьбу. Гонимся за тем, чтобы окупить ее. Будем как все.
…Первую половину субботнего дня мы обсуждали свадьбу нервно и долго. Вторую половину дня Мила молчала.
О, эта ее привычка молчать, особенно когда я соскучился, когда мне надо говорить, да не только о свадьбе, а вообще, о, эта дьявольская привычка, и ведь знала, что в воскресенье мне надо к детям, а потом – почти сразу после них – в аэропорт. Мила молчала и молчала, все обдумывая компромисс.
– Тогда в ресторан позовем родителей и пару близких. А летом устроим свадьбу в лесу. У реки. Или сплав. На два-три дня.
– Подумаем.
О, это блаженное слово «подумаем». Оно нужно тогда, когда надо получить время для решения проблемы или ухода от нее. Это словцо спасло сотни тысяч тех, кто его использует к месту, от попадания в неприятности, от разрастания проблем или от взятия ответственности за неизбежное зло. «Подумаем».
Софья Андреевна Бурматова, председатель совета ветеранов поселка Кряжево, с трудом поднялась на четвертый этаж административного корпуса. Скромно одетая – шерстяные штаны, какие-то черные валенки в половину обычной их длины с отворотами войлока, тонкий блекло-розовый свитер; стрижка короткая, такие обычно делают пенсионерки-трудяги, которые трезво подходят к возрасту и не молодятся. От чая и кофе отказалась. С порога командирским голосом требовала отчета. Я сразу смекнул, что это – центр того урагана гвалта, который обрушился на нас в Доме культуры.
