Сочетание тотального отключения памяти от алкоголя и общей злопамятности моего существа – сочетание дурное – тут сработало на полную катушку, и вот мы молчим в автобусе, молчим, когда идем уже по Лиссабону от метро до отеля, молчим, когда слушаем у крепости на холме какую-то печальную песню в жанре фаду, и все такое безрадостное и тоскливое, сплошное стенание, и вот мы, полные горечи, с этим фаду внутри, спускаемся от замка Святого Георгия на одну из центральных улиц Лиссабона, по которой нам и предстояло вернуться в гостиницу. На этой улице обитают чрезвычайно настойчивые негры; подошел первый, предложил гашиша, второй даже попытался чуть преградить дорогу, но на волшебные слова «отойди, блять» среагировал верно, отошел.
В кафе я спросил официанта: «У вас тут что, все наркотики легализованы?» Тот не понял, и я объяснил ему, что местные негры впаривали мне наркоту прямо на улице. Официант тут же развернулся и на весь зал пересказал мою историю; зал загоготал. Только потом он обратился ко мне и объяснил, что ничего у них не легализовано, просто полиция работает через пень-колоду. Наши менты, конечно, те еще лентяи, но если б на Тверской толкали наркоту, тут и они задницы бы оторвали: чтоб не столько даже с преступностью бороться, сколько с хамством и наглостью.
Мила стала недотрогой, была будто не со мной. С ней такое порой происходило, это нормально, и вряд ли дело было в моих пьяных колкостях, она вообще отходчивая и всепрощающая, но вот молчит, и привыкнуть к этому нельзя, и это пытка, и даже в том знаменитом многоэтажном лифте, на котором из центральной долинки попадаешь на холм, даже в этом лифте она смотрит не в окно на город, а в пол, о чем-то думает, а мой мозг ищет спасения и находит: надо отправиться на мыс Рока.
Мыс Рока, пестрая толпа туристов со всего мира, жужжат коптеры, каждый третий отчего-то считает своим долгом снять пейзаж со своей летучей машинки; мало кто хочет просто насладиться закатом над морем. Место беспокойное, порченое, ни в какое сравнение с вечерними, одинокими, ветреными мысами Ольхона не идущее.
Мыс Рока – это ведь в некотором смысле край света, конец Евразии, за ним Атлантический океан, но люди умудряются не отдаться моменту, а заниматься фиксацией. А это ведь то же самое, что онанировать, когда рядом нагая женщина, готовая делать детей, это противоестественно.
– А мы ведь по всему нашему списку проехали, – глядя на солнце, уже наполовину скрытое океаном, устало сказала Мила.
– Ты об этом, что ли, весь день думаешь?
– Да, это вроде весело: такой итог, такой год, но на самом деле тоскливо. Что-то не так, родной.
Действительно, за полгода мы побывали в Питере, Калининграде, Сербии, на Байкале, в Венеции и совершили испанско-португальский вояж. Шесть путешествий разной продолжительности, шесть кусочков жизни.
Мила обнималась так, как она это делает, когда хочет чуть спрятаться, приткнуться; когда она беззащитна.
– Куда дальше? – ничего, кроме как это, я ответить не мог; и сам чувствовал, что «что-то не так».
– У моих ребят, Лели и Славы, свадьба будет, я тебе говорила.
Оказалось, что Леля все слушала мечты Милы о лесной свадьбе и решила воспроизвести ее мечту, да еще и в Грузии, к которой Мила неровно дышала, как и вся их тусовка после той новогодней поездки.
К Леле и Славе я относился нейтрально, приблизительно как к соседям, которым иногда говоришь «здрасьте», но и знать о них ничего не хочешь, потому что они – скучные, предсказуемые и спокойные.
Это те самые неподвижные и созерцательные натуры, которые никогда, ничего, ни в каких условиях не меняют вокруг себя; это те самые бородатые тощие жопы в гамаках, которые день-деньской сосут свои трубочки-вейпы (верно, сублимируют?), и вместо порядочного табака папирос там химическая жижа со вкусом манго, кокоса, папайи, арбуза и маракуйи.
Такие люди не становятся ни ворами, ни алкоголиками, ни святыми.
Они до пятидесяти лет катаются на скейтах вместо автомобилей, а даже если как-то случайно разбогатеют, то обитают на Бали, в кэмпах и глэмпингах, то есть в недостроенных сараях.
Они нюхают эту срань, вонючие ароматические палочки из азиатских лавок, – но не знают запаха ладана.
Они купаются в «священных» водопадах на островах юго-восточной Азии, куда сбегают от русской зимы, – но они не знают добротной проруби на Крещение.
Они жрут маффины из макдака, одинаково резиновые во всех частях света, но не смогут приготовить пирожков с яйцом и луком или рыбную кулебяку на четыре угла.
Даже про мОлОкО – именно из-за таких, как они! – в кофейнях спрашивают: «А вам кофе – на классическом молоке?», и этой публике бесполезно объяснять, что нет никакого классического или обычного молока, молоко бывает – коровье, козье, бывает еще кумыс, есть человечье молоко, а есть волчье, – но вот, сука, миндального, кокосового, бананового молока не бывает и быть не может, молоко – это то, что дитя млекопитающего из титьки матери сосет, а кокос и миндаль – это, мать вашу, растения, и у растений есть только сок и смола.
