Нет большего удовольствия, чем хождение под парусом на швертботе. Кайф – каждую минуту и в любую погоду: когда белая пелена лежит на воде и ты понимаешь, что сейчас придет шквал, с которым даже морской дьявол не справится; кайф – киляться и лезть на шверт, чтобы вставать раз за разом, бороться за то, чтобы идти дальше, пусть и дует так, что в бейдевинд ты уже не можешь до конца добраться; кайф – когда ветер гуляет, заходит и отходит, прочитать его заранее, подстроиться, угадать; кайф – на регате в штилевой гонке увидеть слабое темное пятнышко небольшого порыва – и использовать его, чуть ускориться или с раскачкой повернуть оверштаг, кайф – в момент старта оказаться прямо в створе, кайф – получать брызги в лицо и корпус, когда висишь в откренках, а лучше – на трапеции, кайф – быстро поставить спинакер, если ты на шкотах, выбрать весь фал в мгновение ока после обхождения знака, кайф – встать в левентик, лечь и смотреть на небо, чувствуя, как эта скорлупка качается, как бьется в борт небольшая волна… Кайф тут бесконечен, и даже когда в конце сентября ты искупался на последней гонке сезона, не имея гидрокостюма, потому что из небогатой семьи, и даже если ты промерз до костей и пришел последним, ты все равно на седьмом небе, и, когда переворачиваешь корпус и убираешь его на полку эллинга, ты думаешь только об одном – «скорей бы на воду», и сниться тебе это будет вечно, даже если ты тысячу лет как не был на воде.
Ты используешь только ветер, работаешь с ним и с яхтой, которую знаешь наизусть, перемещаешься по ней не глядя и точно. Никто и нигде не получает столько отчаянно полного чувства жизни, столько радости, сколько получают «парусники», которые сливаются со своими яхтами. Вот и тогда, на Пальме, я сел ближе к корме, чтобы не утопить нос, на котором сидела Мила, и спокойным галфвиндом, чтобы не залить родную водой, без всякой спешки, шел вдоль берега, и дошел бы прямо до Кан Пастильи, была бы моя воля.
– Я тебя таким счастливым со свадьбы не видела.
И самой ей было весело не от паруса и ветра, а оттого, что хорошо мне, и опять я понял, как я ее люблю, и опять задал себе вопрос: «Почему я с ней не все время, зачем мы вообще отдельно бываем, зачем не прилепимся раз и навсегда, ведь вот мы уже опять на велотандеме, мы – тандем, двойка, одна цепь, одна тяга, хоть первому седоку и тяжелей, первый работает на старте больше, но зато потом все зависит от второго, насколько он будет помогать».
На Мальорку спустилась тьма, плотная и густая, как это всегда бывает на юге, и мы проснулись от холода, на пляже, в песке, в обнимку, добили остаток вина в бутылке и побрели в гостиницу. Так начался испанский, точнее – пиренейский – вояж.
Барселона – город, не лишенный обаяния, но дикий. Распланированный, состоящий из аккуратных кварталов (чем напоминает Одессу), он придуман не для жизни.
Комнатушка, которую мы сняли рядом с «Университетом», находилась на пятом или шестом этаже, – но поутру нас разбудили детские крики. В пяти метрах от нас, на соседней крыше, была расположена детская площадка – видимо, часть школы или детского сада. Они построили город, нарисовали четкие линии улиц, но не озаботились отвести места для детей; у них почти нет дворов и детских площадок, это поразительно, и вот дети орут по утрам на уровне пятого этажа. У нас в Кряжеве, хоть поселок и невелик – два детских садика, и в обоих есть кусок леса, есть трава, кусты шиповника, так что дети играют на природе. И мы планируем сделать крыши веранды, чтоб малыши гуляли под ними, а не вопили, стоя на них.
Прямо в нашем доме на первом этаже располагалась винная лавка, куда можно прийти и купить вина в разлив, прямо из здоровенных деревянных бочек. Когда пожилая каталонка услышала, что мы возьмем всего пару литров, она нахмурила брови, и я понял отчего: за нами в очереди стояли люди с пятилитровыми бутылями. Поняв, что у нас и тары нет, бабка поставила брови уже почти вертикально, вынула откуда-то пыльную бутыль из-под колы, чуть сполоснула и налила нам два литра красного.
– Они какие-то недружелюбные, – расстроенно проговорила Мила.
