Хотя он и старался работать как можно быстрее, время от времени все-таки успевал делать заметки на листах бумаги и скреплять их в планшете. Трейси занималась съемкой. Вдруг, вынув из оссуария бедренные и берцовые кости, Рэнд замер.
— Что такое? — Трейси опустила фотоаппарат.
Было заметно, что отца что-то потрясло. Он осторожно опустил на стол берцовую кость. Трейси обратила внимание, что положил он ее совсем не туда, где она должна находиться в составе скелета, между бедренной костью и костями стопы, а просто рядом с другими останками.
— Что? — спросила она.
Правой рукой Рэнд уже потянулся внутрь оссуария, но передумал и посмотрел на дочь.
— Сфотографируй это.
Оссуарий казался абсолютно пустым.
— Что именно?
Обойдя стол, Рэнд стал рядом с ней и показал в угол ящика.
— Вон там. Снимай.
Теперь Трейси увидела. Продолговатый запыленный предмет. Нечто цилиндрическое, обернутое очень старой кожей. На коже ложбинки, судя по всему, в тех местах, где этот сверток когда-то был стянут веревкой, от которой теперь остались лишь полуистлевшие волокна.
— Что это?
— Не знаю. — Рэнд смотрел на загадочный предмет, словно тот в любую минуту мог исчезнуть или сдвинуться с места. — Может быть, свиток?
<p>44</p>26 год от P. X.
Кесария Палестинская
В воздухе повисло напряженное молчание. Каиафа выждал паузу и заговорил.
— Мне известно, что у вашего высокопревосходительства репутация человека искусного и проницательного, который прибыл в Иудею, чтобы поддерживать мир и справедливость в провинции.
Надменно взглянув на Каиафу, Пилат сел.
— Будем надеяться, что мыслишь ты так же глубоко, как складно говоришь.
Каиафа понимающе улыбнулся.
— Благодарю, ваше высокопревосходительство. Я знаю, что приказ просто убрать штандарты Августовой когорты не может быть приемлемым решением.
Префект наклонил голову, словно пытаясь разглядеть говорящего с ним еврея под другим углом.
— Это было бы оскорблением не только когорты, но и самого императора.
Каиафа согласно кивнул.
— Да. И безусловно, вновь назначенный префект столь неспокойной провинции, как Иудея, не может даже в самой незначительной степени дать понять, что он идет на уступки или готов отменить принятое им решение.
— Продолжай, — буркнул Пилат, прищурившись.
— Следовательно, когда прибудет делегация из Иерусалима, выше высокопревосходительство, разумеется, отклонит их просьбу.
Пилат медленно кивнул. Он был явно заинтересован.
— Но эти люди не отступят. Они не могут терпеть присутствия изваяния, будь то человек или животное, в городе Господа нашего. Они не могут допустить даже мысли об этом.
— Никто не требует от них поклоняться этим образам! — внезапно возразил Пилат.
