— Я никого не натравливал, — оправдывался Амир. — Но некоторые мои суждения и, правда, могли натолкнуть преемника на мысль, что ты нам опасна. Опасна государю. И за свои мысли он возложил ответственность на меня. Справедливую ответственность, не скрою. Потому что я был его глазами и ушами на этих переговорах. И не оправдал доверия.
— И теперь ты прислан искупить свою вину? Смыть позор кровью?
— Можно и так сказать. Мне необходимо вернуть расположение государя, и я сделаю для этого все.
— Надо же, какой рок, все потерял из-за личной предвзятости, недоверия и ненависти ко мне, — протянула она.
— Я никогда тебя не ненавидел, Калина, — проникновенно сознался мужчина.
— Я умею читать по глазам. И слишком хорошо помню некоторые моменты нашего прошлого.
— Это были краткие вспышки мужского гнева. С любым может случиться, даже с государем. А он сама мудрость. Ты умеешь достать.
Бывший капитан говорил убедительно, даже слишком, и это огорчало женщину. То, что непроизвольно начинала верить. Выражению его лица и хуже того — содержанию глаз.
— Что поручил государь? Надеюсь, миссия не в том, что бы задушить меня? «Додушить», точнее.
— Нет, Калина. Далеко не задушить. Государь очень сожалеет о том, что произошло с тобой после визита к нам. Но еще больше он угнетен своим поступком. Время прошло, он все обдумал и пришел к выводу, что даже если ты выполняла свою работу, он не имел права, как мужчина, как государь, поднимать руку на слабую женщину. Тем более ту, которой лишь приказывали. Он оказался непростительно слаб, очутившись во власти чувств. И это его гложет. Поверь это так. А то, что гложет отца, мучает и сына.
— Что ты имеешь в виду, Амир?
— Преемник тоже дал мне приказ.
— А уже этот поручил меня убить? И ты находишься в смешанных чувствах, не зная, чей приказ выполнить? Душить или не душить? — бесстрастно подшучивала она.
— Государь поручил мне просить прощение от его имени. А преемник, вернуть твое расположение отцу. Вот такие у меня были приказы.
— И поручили их тебе, не находишь странным?
— Не нахожу. Это часть…
— Часть плана? Или, точнее сказать, жестокого наказания за то, что оказал свое влияние на ситуацию?
— Долю влияния, — исправил он.
— Но ее хватило, чтобы рассорить отца с сыном.
— Господа дерутся, у подчиненных шеи болят. Так у вас говорят?
— Не совсем, но близко. Удивляет то, как ты начитан.
— Это элементарный минимум нашего образования. Но я и, правда, люблю читать.
— А я думала, маршировать.
— Унижай, мне терять уже нечего! Я на самом дне. Лишен всего из-за своей глупой неуместной мужской слабости. Я посмел вообразить!.. Мечтать… Мне очень дорого стоили те слова, что вырвались при нашем прощании. Слова, которые я прокричал лишь от бессилия понравиться! Злости и… мучительной ревности. Потому что я не святой. Я всего лишь мужчина… И теперь я тут, и оба моих правителя желают, что бы госпожа Проскурина вытерла об меня свои прекрасные ноги, в надежде, что это смягчит ее к ним обоим, — Амир горько иронизировал, но держался с достоинством. Без привычного высокомерия. Спина пряма, взгляд уверенный, только голос не без печали. Едва различимой, едва-едва. Он самолюбив до края, должно быть долго карабкался наверх и вот из-за первого же разногласия пусть и по вине его слабости, капитана скинули с поста, и он кубарем скатился вниз. К началу пути. Если не дальше. Вынужден теперь просить прощения у той, которую в тайне ненавидит. Это так, чтоб он не говорил. Но Калина не могла не посочувствовать. Точнее, это было даже не сочувствие, понимание. Какая ирония! Ведь она сама попала в подобное положение. И тоже из-за своего непростого нрава.
И тут Амир не сгибая спины, стал опускаться на колени. Скулы его были напряжены, и слегка горели красным цветом. Еще одно унижение, которое придется пережить. По приказу. Но он смотрит уверенным взглядом, пусть и немного пустым, закрываясь от новой боли, если женщина как он и ожидает, станет насмехаться.
— А вот это совсем ни к чему! — отворачиваясь, строго сказала Проскурина. — Вставайте! Немедленно!.. Пусть каждый унижается за свои провинности сам. Это не справедливо. То, что они кинули вас сюда и ждут, что я стану отыгрываться… Вы все сказали? Я уже могу звонить Аршинову, что бы он тихо увез вас, и удалось избежать огласки? Или вам необходимы ответные слова? Тогда скажете, что считаете нужным. Я вам позволяю.
Амир встал и сделал пару шагов в сторону Калины. Нерешительно замер за самой ее спиной и женщина напряглась. Но не от страха. Внезапная близость капитана разволновала, и на миг это выбило Проскурину из равновесия.
— Я не скажу им того, что не скажите мне вы сами, Калина, — тихо признался он. — Не скажите ничего, так и передам.
— А вам за это новый орден? — саркастически уточнила и слегка отодвинулась, чтобы не выдать свое состояние.
— Мы снова перешли на «вы»?.. — тепло уточнил он. — Не волнуйся. Хуже чем есть, уже не будет.
— А зачем мне за вас волноваться? — оглянувшись, уточнила.
— Тогда и говорить не о чем, — смиренно кивнул Амир. — Меня уполномочили передать вам дары. Но их, увы, отобрали.
— Дары?
