— Полковник, я же не ребенок. Ты меня знаешь. Сказал, что поеду. От канала или без канала, все равно поеду.
То, что появилось на лице Виктора, трудно назвать улыбкой. Скорее это была та гримаса горькой иронии, когда человеческие принципы выше всего. Даже рабочего места.
— Далась тебе эта Сомали, — с досадой воскликнул Короленко.
— Далась! — неожиданно горячо выпалил журналист. — Знаешь, когда я увидел слезы матери одного из матросов «Карины», совсем еще мальчишки, который только-только вернулся из армии и поехал заработать денег, я вспомнил… Вспомнил, как после вывода войск из Афгана нас оставили служить дальше, хотя мы уже и отбарабанили по два положенных года. В стране солдат не хватало — понимать надо! В отпуск, конечно, съездили, ну а потом вернулись. Все, как один… Комсомольцы, йетить твою мать…
Виктор говорил так, что черная ворона, сидевшая на заборе, испугалась и улетела.
— …А потом? Потом один мой товарищ. Боевой. Вместе кашу жрали из котелка. Был убит случайной пулей. Офицер в комнате для хранения оружия чистил пистолет и — все, как положено — отвел затворную раму, поднял свой «ПМ» под сорок пять градусов, произвел проверочный — нажал на спусковую скобу. Прозвучал выстрел. Патрон оказался в патроннике. Пуля вылетела из «оружейки», разбив окно, и на излете убила Генку, просто идущего из столовой в восьмидесяти метрах от казармы. Прямым попаданием в висок! И где? Не на войне, будь она проклята! А в мирное время, когда и дембель уже должен был пройти!.. Суд-пересуд. Никто не виноват! Никто ни в кого не целился, и все было согласно правилам техники безопасности. Просто дикая случайность. А человека нет… А сейчас? Зная, что такой «выстрел» может произойти в любой момент и произойти не случайно, никому до этого нет дела! Никому!.. И вот когда я увидел мать этого матроса, я вдруг вспомнил мать Генки, которая приехала за трупом в часть!.. Поэтому не уговаривай! Раз у нас, в правовом государстве, некому об этом подумать, я займусь. Хоть что-то попытаюсь сделать. И, если спасу эти жизни, значит, не зря живу на этом свете.
Лавров, казалось, вылил все, что хотел сказать вчера. При этом Короленко, глубоко спрятав эмоции, слушал его с каменным лицом.
— Мир погубят эмоции, Витя, — спокойно сказал бывший офицер спецслужбы, раскидывая ногой мелкие веточки на начавшей таять дорожке.
— Миром управляют эмоции! — возразил Виктор, сделав ударение на слово «управляют».
Короленко долго боролся с самим собой. Он так увлекся размышлениями, что не заметил, как с левого плеча, на которое крепился протез руки, сползла куртка. Виктор поправил ее, накинув обратно. Он понял, что ему пора…
— Ну… — начал он.
— …В общем, так! — перебил его полковник. — В Сомали у нас никого нет. Туда даже Интерпол не суется. Гражданская война, сам понимаешь. Единственное, что могу посоветовать… Один из немногих способов спасти моряков «Карины» — сделать все, что творится на судне и вокруг него, достоянием гласности, показать мировой общественности… поднять шум, короче. И чем скорее, тем лучше. И тогда даже сильные мира сего испугаются и постараются замять дело — ребят отпустят и все сведут на нет. Ты понял?
«Побежденный» Короленко смотрел Виктору в глаза. Виктор никогда не боялся играть в эти игры и выходил победителем из любой «дуэли».
— Я понял. Спасибо, полковник, — просто ответил он. — Но…
— …Никаких «но»! — перебил Короленко, ухватив мысль журналиста. — Начинать следствие отсюда — самая большая глупость для тебя. Сожрут, и фамилии не спросят. Поезжай, а я тебя подстрахую отсюда… как смогу… Вайбер мой помнишь?
— А то, — улыбнулся Лавров.
— Ну, будь!
Крепкое мужское рукопожатие, и Виктор, окрыленный поддержкой старого товарища, уже выезжал из гаража, посигналив на прощание, и двинулся в сторону трассы.
— Черт возьми! Настоящий гасконец! — задорно процитировал Короленко крылатую фразу из кино и поплелся в сторону своего итальянского домика.
Первосвященник был седобородым старцем лет пятидесяти. Его одежды отличались изысканностью и великолепием: риза голубого цвета по подолу была украшена разноцветными яблоками и золотыми позвонками. Сверху на ризу надет ефод — короткий халат до бедер, сотканный из крученого виссона и голубой, червленой и пурпурной шерсти и прошитый золотыми нитями. На груди находился судный наперсник — табличка, украшенная четырьмя рядами трех драгоценных камней, каждый по числу колен Израилевых. Голова первосвященника была покрыта кидаром[23], к которому было прикреплено то, что только через восемнадцать веков назовут кокардой — рельефная пластина из чистого золота со словами «Святыня Господня».
— Как идет расследование? — Иосиф Каиафа задал вопрос, едва выслушав слова приветствия от Шаула.
— …Вряд ли тело повезли в Назарет, так как это слишком далеко. Скорее всего, его перехоронили где-то здесь, в Иерусалиме, — доложил Шаул.
