— Я не знал, что делать… — растерянно сказал юный князь.
— Ты все сделал правильно, Вальдемар, — потрепал его по плечу воевода.
— Возвращайся, пока тебя не хватились! — предложил Велига.
— Нет! — возразил Сигурд. — Это слишком опасно. Князь отправится с нами.
— Торгисль, дай ему что-нибудь поесть! — приказал Добрыня.
— А давайте вернемся, вырежем Путяте яйца и сломаем ему позвоночник? — предложил Велига.
— Доброе предложение! Но мы продолжим наш путь в Еллинг, — отказал воевода.
— Сигурд, — возмутился Торгисль. — Путятя сговорится с йомсвикингами, и мы останемся без ладьи!
— Дружина князя Вальдемара никогда не перейдет на сторону конунга Палнатоки, — отрезал новгородский воевода.
— Ты ведешь нас в Еллинг к какому-то уродскому христианину, — зарычал Велига. — Пока изменник Путятя продает нашу ладью йомсвикингам!
— Наша дружина Палнатоке не по зубам! — ответил Сигурд и вплотную приблизил свое лицо к физиономии чубатого. — Велига, тебя никто не заставляет идти! И никто не заставляет оставаться!
Полянин сопел, широко раздувая ноздри и плотно сжав губы. Ростом он был поменьше норвежца, поэтому ему приходилось задирать плохо выбритый подбородок с висячими усами. Наконец Велига согласно кивнул. Толстяк Добрыня ободряюще похлопал его по плечу.
Несколько позже той же ночью Велига устроился у костра и завернулся в плащ рядом с Торгислем.
— Я знаю, твоя вера пошатнулась, — сказал он негромко норвежцу. — Ты не веришь в богов и в предзнаменования. Но одинокий всадник, прибывший в полную луну… Даже ты не будешь отрицать: это плохой знак для всех нас.
— Он молод, — так же тихо ответил Торгисль. — У него хорошее чутье…
— Он несет с собой смерть, — оборвал его Велига.
Норвежец приподнялся на локте и посмотрел на лежащего головой на седле славянина:
— Мы что, должны избавиться от князя из-за твоих суеверий?!
— Если человек не верит в предзнаменования, во что же он тогда верит? — ответил вопросом на вопрос Велига.
Варяг наклонился к самому уху полянина и отчетливо произнес:
— Он верит в себя.
С этими словами норвежец отвернулся и натянул на голову плащ, давая понять, что разговор окончен.
Причудливый зеленоватый рассвет застал их, полусонных и вялых, подле хорошо отдохнувших лошадей. Лес источал прохладное благоухание — точь-в-точь как настоявшийся в погребе мед. Но как ни сильно пахли омытые росой и согретые весной земля, и мхи, и листья, все эти деликатные источники обонятельных восприятий забивались плотным запахом сыромятной кожи седел. Теперь уже пятеро всадников в развевающихся плащах скакали по зеленым холмам Ютландии. Низкое небо Северного моря иной раз озарялось молнией и разражалось далеким громом. В воздухе запахло надвигающимся дождем.
— Нок!!![50] — услышали они вопль, прежде чем поднялись на холм и увидели, в чем дело.
Там стоял высокий одинокий каменный столб. К нему за скрученные сзади руки на длинной веревке была привязана девушка. Это она истошно орала «ин» или «икь»[51], когда четверо мужчин бросали в нее камнями, а если их снаряды попадали в цель, женщина кричала от боли безо всяких слов. Она металась на веревке со связанными руками, будучи не в состоянии закрыться, а мужчины метко кидали в нее камни, всякий раз бранясь, когда промахивались.
— По-бабьи жить — по-бабьи выть. Мы не должны вмешиваться, — предупредил всех Сигурд Эйриксон. — Нам надо ехать дальше.
— У нас на Руси мимо такого не проезжают, — возразил ему Добрыня Резанович.
— Ты прав, — ответил ему норвежец и пятками толкнул своего коня вперед.
Когда они подъехали ближе, то увидели, что истязателей не четверо, а пятеро. Еще один пожилой мужик сидел на коленях среди камнеметов, и это именно ему девушка кричала «no-o-o-ok!!!». Она была в длинной грязной тунике из конопляной дерюги, ее голые ноги и руки были покрыты кровавыми ссадинами. На правой щеке кровоточила рана.
— И-и-и-икь, — обессилено простонала девушка и опустилась на колени, свесив до земли рыжие локоны растрепанных волос. Она смирилась с предстоящей смертью.
Один из ее истязателей — молодой здоровенный детина в кожаной куртке, какую надевают под металлический доспех, — обернулся, услышав топот копыт. Торгисль вырвался на белом коне вперед: бывший гладиатор вспомнил, как его много лет убивали, точно так же привязав к столбу. Он осадил жеребца метров за пятьдесят от места казни и спешился.
Палачи прекратили избиение камнями и почти синхронно пошли в сторону Торгисля, положив левые руки на рукояти мечей, закрепленных на поясах. Рядом с конем Торгисля остановились и другие его спутники.
— Отпустите ее! — потребовал Торгисль.
— Отвали, а не то тоже получишь! — огрызнулся дюжий коротко стриженный молодец без усов и бороды.
Девушка, почувствовав, что убивать ее перестали, посмела приподнять голову. Пряди волос тотчас прилипли к рваной ране на правой щеке.
