Медленно, лениво догорали несколько частных домов по правой стороне улицы. Обугленные балки вяло дымились. На улице везде попадались ямы от снарядов, дорога была засыпана срезанными ветками. Со столбов свисали провода. Серые дрянные пятиэтажки по другой стороне не показывали никаких признаков жизни, там возле стен валялось разбитое стекло и куски оконных рам. В некоторых стенах зияли огромные дыры с языками налета черной копоти.
Внутренне сжавшись, Ольга шла неизвестно куда.
Картина вокруг была слишком дикой, чтобы ее осознать. Битый кирпич, а на нем детская коляска. Сгоревший скелет «Москвича» на обочине. Вырванное дерево кроной на проезжей части. Разорванный словно изнутри ларек. Чьи-то очки, дужкой зацепившиеся за свисающий провод. Впереди появился девятиэтажный дом с обваленными пролетами. В одной из квартир на первом этаже стена вырвана, там виднелся диван и что-то горело, по стене поднимался дымок. Напротив — еще один дом, от которого осталась одна фронтальная стена. Мертвая собака в луже.
И ни души вокруг. Редко падающий снег и полная тишина.
«Господи, куда я иду?» — мелькнула мысль. Картина вокруг не вмещалась в сознание, словно она попала внутрь чужого сна. Все произошло слишком быстро, чтобы можно было воспринимать действительность, — еще два часа назад она могла в привокзальном кафе купить чашку кофе, еще два часа назад лежащий в ее сумочке красный российский паспорт что-то значил. Но теперь она оказалась на территории войны.
За девятиэтажным домом показался перекресток. Уже совсем нехороший. Там стоял коричнево-черный сгоревший БТР без колес. На дороге буреломы из веток. Если бы Ольга прошла чуть дальше, она бы увидела неделю пролежавших на земле мертвых солдат с открытыми ртами — присыпанных снегом чьих-то сыновей. Но она остановилась, понимая, что дальше не двинется ни на шаг. Ей было страшно, как никогда в жизни.
Надо было возвращаться на рынок к чеченцам.
В этот момент за перекрестком послышался шум машины. Ее не было видно, но слышалось, что она промчалась где-то на полной скорости, визжа на поворотах. И в ту же секунду по перекрестку полетели бледно-красные огоньки. Ольга ничего не поняла, завороженно глядя на бледные разлетающиеся искры. В следующий момент она услышала отдаленный стук автоматной очереди. Били с поперечного переулка, не по ней, но в ее сторону, трассера{4} разлетались очень близко. Тонко свистнуло над головой. Бледные огоньки летели друг за другом.
Затем загрохотало сразу в нескольких местах. Фыркнуло над самым ухом, и на стене дома появилось облачко выбитой бетонной крошки.
То, что это стреляют, Ольга поняла уже на бегу. Не помня себя, теряя платок, слетевший с головы, она со всех ног рвалась к ближайшему подъезду стоящей неподалеку девятиэтажки. Грохотало повсюду. Она забежала на ступеньки подъезда, схватилась за ручку металлической двери с обрывками каких-то объявлений. Но запертая на ключ дверь не открылась. Она рвала и рвала эту ручку со стеклянными глазами, в голове бессвязно проносилось: «Мамочка, мамочка…» 3ачем-то выскочила из-под козырька подъезда, посмотрела наверх и увидела сюрреалистическую картину. На полуосыпавшемся балконе, в практически нежилом доме, на третьем этаже стоял мужчина в банном халате, курил и совершенно спокойно смотрел на нее и на огоньки разгорающейся вокруг стрельбы.
Ахнуло так, что Ольга не помнила, как оказалась лежащей на животе возле запертого подъезда. Где-то дальше по перекрестку, поднялся белый столб дыма. Затем еще раз вспышка, треск и оглушительный разрыв, тугой волной разошедшийся по двору и окрестностям. Мужчина исчез с балкона. С зажмуренными до предела глазами, обхватив голову руками, Ольга лежала на грязном мокром асфальте, прижимаясь к нему всем телом, мечтая влезть под него в самую глубину земли. Автоматы замолчали, наступила тишина, как будто ничего и не было. Сколько она еще так лежала, Ольга не помнила. Но постепенно тишина взяла свое, и она осторожно подняла голову.
Спустя вечность, готовая в любую секунду снова вжаться в асфальт, медленно села.
Думала только об одном, что надо прямо сейчас выпить весь пузырек валокордина, иначе сердце остановится, но лекарства остались в чемодане в Моздоке.
Она сидела на асфальте, посреди войны, в разрушенном черно-белом городе и почему-то думала о маме, которую звала несколько минут назад. Вспомнилось, как мама когда-то одевала ее в школу: коричневое платье, белый передник и банты. Нелепое, неуместное в данной ситуации воспоминание абстрагировало ее от внешнего мира. Медленно, словно во сне, продолжая сидеть, она начала отряхивать пальто от мокрой грязи и тут услышала или почувствовала какое-то движение рядом. В одну секунду вновь вернулась в реальность.
Возле нее собирались собаки. У них, очевидно, выработался рефлекс: раз стреляли — значит, есть еда. Их было пять или шесть — большие, одна вроде кавказской овчарки. Собаки постоянно перемещались, приближались, заходя ей за спину, тихо скаля зубы, создавая круг. Они привыкли есть человечину. Первой должна была наброситься самая крупная.