Корреспондентка рассказала, что срочно приехала из Москвы, ей пообещали интервью с Басаевым. Из Назрани добралась в Ведено, где находилась его база. В ожидании, когда ее примут, прошлась по селу и в поисках интересных кадров заглянула в местную больницу. Оказалось, что там в отдельной палате лежит русский солдат.
— Говорят, бой был, — округлив глаза, рассказывала девушка. — После боя чеченцы пошли добивать раненых. Ну и он там лежал. Добили… А когда шли обратно, смотрят — еще живой. Хотели по второму разу добить, но кто-то сказал: «Значит, это воля Аллаха». Привезли его в больницу. Я возле него около часа просидела. Объясняю: «Давай адрес, матери напишу», а он лицо отвернул и только слезы из глаз текут… Ольга Владимировна, мне намекнули, что его могут отдать родственникам. Без выкупа, без пиара — просто так. Вот только не говорит он адреса, да и времени нет. Его надо срочно в какой-нибудь крупный госпиталь. И я подумала о вас. Может, вы как его родственница объявитесь? Хороший парень, жалко его…
Как-то не соответствовала в этот момент Наташа собственному закругленному на своем «я», немного циничному образу, скопированному с коллег-журналистов. Уехать из села, где тебе обещано долгожданное интервью, поехать наудачу в Грозный, проезжая с таксистом все командировочные, и это не ради события и кадра, который потом все окупит, а ради помощи какому-то раненому солдату, которых здесь сотни и снимок которого в редакциях Москвы и за доллар не возьмут. Раньше она старательно пряталась от чужой беды, а тут неожиданно для себя впустила ее в сердце.
— Я поеду, — просто и коротко ответила Ольга. — А он дорогу перенесет?
— Не знаю.
— А на чеченских постах нас с ним пропустят?
— Понятия не имею, — честно призналась девушка.
— Ой, Наташа… — улыбнулась Ольга. Она радовалась за девушку. — А в этом Ведено еще пленные есть?
— Да, и много. И по всем горным селениям…
Если служение выбирает человека, оно уже не даст ему покоя. Постоянно будет подсылать людей, ситуации, показывать цели. И оно же даст силы. Нельзя его отвергать.
— Поехали, — кивнула Ольга и пошла собирать сумку.
Ехали очень долго. Куда ни посмотришь — горы. Переходящие дорогу стада овец, пастухи на конях с автоматами. Несмотря на открытые окна, в салоне машины было очень жарко. Наташа сидела на переднем сиденье и всю дорогу болтала без умолку, то с Ольгой, то с водителем. На неподконтрольной территории она чувствовала себя свободно, а Ольга боялась. Ей хватило Бамута. Но ей казалось, что, если она поможет этому парню, ее сыну тоже поможет другая мать.
Селение Ведено столетиями считалось оплотом мятежей. В XIX веке Шамиль погубил в этих местах армию графа Воронцова. Село разрушалось и сжигалось, отстраиваясь заново. По местным меркам, немаленькое село с центральной улицей в несколько километров, с большим рынком, где на прилавках мед и турецкие свитера, сигареты и видеокассеты. На глаза везде попадались вооруженные боевики. Ольга нервничала. Остановились возле комендатуры.
— Я пошла договариваться, — открыла ручку двери Наташа. — Итак, вы — мать.
— Нет, — ответила Ольга. — Скажите — тетя. Знаете, Наташа, это очень непросто, — играть, как я сына нахожу.
Русский мальчишка был еще жив. Он лежал в палате один. В окно светило солнце, но уютно от этого не было, пустая комната со стенами с облезшей краской и одинокой панцирной кроватью посредине производила гнетущее впечатление. Постельного белья у парня не было. Он лежал на старом полосатом матрасе, покрытом засохшими пятнами крови. Ни шторок на окнах, ни тумбочек — палата больше походила на мертвецкую.
— Живучий парень. Прямо удивительный случай, — совершенно без акцента, по-русски рассказывал местный врач, подводя Ольгу и Наташу к лежащему солдату. — Два ранения. Слепое осколочное в бедро и пулевое в грудь. Большая потеря крови. Пробито легкое, на выходе раздроблена лопатка. Пневмоторакс. Кашляет чистой кровью. Такой, знаете, с пузырьками воздуха. Я рану не зашивал — грязная. Обработал, наложил повязку. Нужны вливания хлористого кальция, но у нас он в дефиците. С бедром тоже все плохо… Рана квасится, скоро начнется сепсис. Просто чудо, что он еще жив. Но состояние катастрофически ухудшается. Навряд ли вы его довезете. Впрочем… — Врач задержал взгляд на лице раненого и спокойно добавил: — Впрочем, здесь он точно помрет.
Не требовалось обладать знаниями врача, чтобы понять, что парень умирает. Стриженый солдат-срочник лет девятнадцати, худое тело прикрыто солдатской курткой, испачканной кровью. На остром подбородке русый пушок никогда не бритых волос. На грязном лице с провалившимися глазами подтеки от слез.
— Не хотели его тете отдавать. Только матери, — не сводя с парня глаз, шепотом рассказывала Наташа о своих переговорах в комендатуре. — Я им — живой же, значит, воля Аллаха. Надо, чтобы жил! А эти, комендантские: «Какая воля? Просто недострелили». Еле уломала. Сказала, что мать больная — не может приехать. Почему вы не захотели его матерью назваться, никто же не проверял?