Мы с Бобби пошли узнавать их, и радостное возбуждение сменялось во мне страхом, страх – надеждой. Мы получили примерно одинаковые оценки, с той лишь разницей, что у меня было «отлично» по истории искусств, а у Бобби «удовлетворительно», зато по экономике Бобби получил пятерку, а я – переходной балл. Бобби не считал изо серьезным предметом. Если у тебя есть способности к рисованию, то чего тут еще знать? На самом деле он просто ревновал, потому что его отец был известным художником, а мой всего лишь щелкал затвором фотоаппарата. А по-моему, для того, чтобы складывать цифры, уж точно не надо никакого таланта.
Мы поспешили домой сообщить о результатах Винсенту и Хелене.
Сьюзен тоже получила хорошие отметки.
Мы решили отметить это.
Мы могли пойти куда пожелаем – в бар, на дискотеку, – все было открыто для нас. То, что мы были несовершеннолетними, не имело значения. Имел значение тот факт, что у нас были деньги и мы намеревались потратить их. Нам повезло – в середине недели почти везде было довольно свободно.
Никого не интересовал наш возраст, а мы, со своей стороны, не стремились оповещать всех об этом.
Бар был забит подростками. Беспрестанные поздравления, перемещения от столика к столику, обещания встретиться, номера телефонов, болтовня, слухи, сплетни. Эйфория охватила школьников, добившихся хороших результатов, и вымученное сочувствие обволокло тех, кому это не удалось.
После бара я провожал Сьюзен домой, обняв ее за плечи.
– Послушай, Алекс!
– Что?
– Ты весишь целую тонну.
– Это хрш-шо.
– Смотря для кого. Ты пьян…
– Й-йя?! Ну да, йя п-пьян от любви к тебе, любоф-фь моя! Х-ха-а!
– Скорее от «Карлсберга».
– Да-а… Луч-чыне уш-ш не пить, рас-с ты за рулем.
– Что-что?
– Вот Стиф-ф, б-бедняга, выпил «Калссбега», и что выш-шло? Ч-черт! Зачтем они фее умерли, Сьюзи? Эт-то фсе йя виноват. Йя виноват, С-сьюзи. Эт-то фее йя!
– Не говори глупостей, Алекс. Ты просто напился.
– Т-ты не понимаш-ш… Эт-то фее йя! Дефтс… деффствитьно йя! Стиф-ф, Вик-к, Гудьди, Мэгз, Альф-ф, Вис-ски, Лиз-збет. Эт-то я их-х погубил, С-сьюзи! Они не должны были умирать, С-сьюзи. Я должн был останоффить это… Но ф… ф наш-ших ли это силах? Мож-жм ли мы?
– Алекс, перестань молоть вздор. Ты сам знаешь, что это вздор. Тебе просто хочется, чтобы тебя пожалели.
– С-сьюзн, я люблю тебя. Деф-фствительно. Но ты не имееш-ш превстав… предстат… преф-фсталенья, о… Эт-то фсе моя вина.
– Прекрати, Алекс.
– Ну хрш-шо. Рас-с ты так хочьш-ш.
Сьюзен привела меня к себе и постаралась привести в чувство. Но никакой кофе – будь то из Колумбии или Бразилии, или откуда там его привозят, – был не в состоянии отрезвить меня в этот вечер. Я пребывал в глубокой депрессии и не хотел оттуда вылезать. Терпеть не могу, когда мешают толком насладиться нахлынувшей на тебя жалостью к самому себе.
Не помню, что я наговорил. Помню только, что у меня было гадко на душе, когда я отправился домой. Мне казалось, что я наговорил лишнего. Я спрашивал себя, не порвет ли Сьюзен со мной. И, помню, отвечал, что, возможно, порвет. Вот как далеко зашло дело – и неизвестно, по какой причине. Скорее всего, из-за какой-то ерунды. Глупо. Бессмысленно. Я был виноват. Вот черт, подумал я, наверное, мне надо извиниться.
Я развернулся на сто восемьдесят градусов и пошел к дому Сьюзен. Стоя у ее дверей, я нервничал и чувствовал нелады с желудком. Я тихо постучал в дверь, репетируя свою речь, мысленно повторяя извинения.
Дверь открыла ее мать.
– Алекс, иди домой.
– С-с-сьюзн?
– Она легла спать. Не знаю, что ты ей сказал, – и не хочу знать, – но она очень расстроена.
– Я хш-шу извинис-с прд ней.
– Попробуй завтра, Алекс. Завтра, когда ты будешь трезв.
– Хрш-шо.
– Спокойной ночи, Алекс.
– Скшт ей я сш-шлею, пшалст.
– Хорошо.
– Общаш?
– Обещаю.
– Спсиб.
– Спокойной ночи.
– И що скшт ей шт йа првд-првд люблю йё.
– Будет лучше, если ты сам скажешь ей это. Завтра.
– Хрш-шо.
– Иди домой, Алекс, и ложись спать. Мы завтра никуда не денемся.
Какая приятная женщина! Умеет отшить тебя, но по-доброму, так, что ты чувствуешь благодарность. Я вернулся домой, отбился от домашних невнятными междометиями и забрался в постель. Но уснуть я не мог, мой ум был в смятении, мне казалось, что весь мир рассыпается на части.
Все в моей жизни окончательно запуталось, и было неясно, то ли я сам в этом виноват, то ли Бобби. Я напряженно пытался понять, что им движет, чем я так ему досадил. Мне приходили в голову разные мелочи, которые могли восстановить его против меня, но чем больше я о них думал, тем незначительнее они казались.
