Утопая в беспредельном депрессняке полностью

– Да. Он даже сказал Винсенту и Хелене, что уволится, но они его не отпустили.

– Они рассердились на него?

– Немножко. Но он сказал, что сожалеет об этом и что это никогда не повторится.

– А Бобби сказал, что его выгонят.

– Ну видишь, а они не выгнали.

– Ох, это плохо.

– Почему?

– Бобби теперь будет ужасно злой.

– Почему?

– Он сказал, что они точно выгонят его. Он по-настоящему ненавидит мистера Гудли. А теперь будет ненавидеть еще больше.

– Нельзя ненавидеть людей, Алекс.

– А Бобби ненавидит всех.

– Да нет. Он просто так говорит.

– А нельзя нам отсюда уехать?

– Зачем?

– Я не хочу здесь больше жить.

– Почему?

– Потому что должно случиться что-то очень нехорошее.

– Ничего плохого не случится, Алекс. Поверь мне.

Три года прошло.

Почти.

Господи, как летит время! Особенно если нечем заняться. Когда тебе всего три года с небольшим, ты даже не можешь погоревать как положено. Все, что с тобой случается в этом возрасте, ты воспринимаешь как норму; просто не знаешь, что может быть и по-другому.

Конечно, я тосковал по Виски и Элизабет, но у меня оставались Винсент с Хеленой, мистер Гудли с сестрой Макмерфи, Альфред с Чокнутой Наной Мэгз и Виктория с Ребеккой.

И ублюдок Бобби.

Я прямо на стенку лез, когда он называл меня «сиротой», «несчастным Алексом» или «одиночеством в квадрате». Тогда я особенно остро желал, чтобы случилось так, будто родители не умерли, оставались бы со мной и мы уехали бы из этого дома в какую-нибудь другую часть света, как можно дальше от Бобби.

Но Винсент и Хелена были очень добры ко мне.

Они усыновили меня, правда, в то время я не имел понятия, что это значит. Впоследствии я узнал это, но будь я проклят, если могу с уверенностью сказать, что это было к лучшему.

На Рождество 1978 года Винсент подарил мне дневник и с тех пор взял за правило делать это ежегодно. Сказал, что записывать то, что со мной происходит, очень важно и в будущем это поможет мне пережить горе от потери моих родителей.

Потрясающе.

Я-то мечтал о большой коробке с конструктором или о химическом наборе. Но нет, я получил этот вшивый дневник. Однако я вынужден признать, как мне это ни противно, что он был прав. Много лет спустя, когда я попытался вспомнить, как все тогда было, мои записи очень мне пригодились.

Помогли мне вспомнить, как сильно я ненавидел Бобби, вспомнить все, что он делал, чтобы доконать меня. Вроде стишка о моих родителях, или угроз, которыми он запугивал меня почти каждый вечер, или того случая, когда я расквасил ему нос и был за это наказан. А если по правде, то этот подонок нарочно ковырял свой нос, пока из него не пошла кровь, и тогда он размазал ее по лицу и сказал, что наябедничает взрослым, будто это я сделал, чтобы меня наказали. Ну я и подумал, что если меня все равно накажут, так уж лучше за то, что я действительно совершил.

Ну и двинул ему.

И меня наказали.

Но оно того стоило.

После того как мои родители умерли, Бобби каждый год открывал подарки, которые я получал в день рождения. Его мелкие гадости приводили меня в бешенство, пока я не сообразил, что именно этого он и добивается. Тогда я стал притворяться, что они меня не трогают, и это приводило в бешенство уже его, а мне становилось легче.

В 1978-м Винсент с Хеленой подарили мне фотоаппарат, старый, совсем не такой, какие были у мамы и папы. Винсент сам зарядил пленку и показал мне, как аппаратом пользоваться – как открывать его, выдвигать мехи и объектив, устанавливать затвор и диафрагму. После этого мы решили сфотографировать всех домочадцев.