Неимоверная, захлёбывающаяся злость и жестокость Макс заворожили Альберта. Он выпустил изо рта густой клуб дыма, нервно затянулся вновь. «Вот она — вампир, вот она — стерва, рвущая свою падаль. Продолжай, деточка».
Из-за стола повыскакивали все.
«Все они пресыщенные жизнью, преуспевающие, тем или иным образом достигшие благополучия, все они сейчас есть стервятники, и вся их суть выплёскивается наружу. И суть их — падальщики, которые из-за трёхсот процентов прибыли пойдут на любое преступление, даже приносить в жертву и пить кровь собственных детей. Мир несовершенен, слишком несовершенен, и это… хорошо!» Альберт медленно прикрыл веки.
Они набросились с криками, руганью и похабной бранью, отвращение и презрение жили богами в их головах, в голосах звучала хищная ненависть.
«Мы все вместе ждём, когда мир усовершенствуется во тьме».
Бродяга отходил и отходил, ловил ртом воздух, будто хотел начать оправдываться, терял и забывал мысль. Он увидел Альберта, явившегося из мглы и, казалось, узнал и потянул к нему руку. Профессор опустил на секунду глаза, а когда поднял, бездомный уже не видел его.
— Вы простите меня. — Бродяга отгораживался от наседавших, выставляя руки в мольбе, иногда вздрагивал от грязного словца, как от пощёчины. — Но мне казалось… что я жил здесь… Но…
— Как ты мог здесь жить, обшарва? — вскинула брови Анжела. — Твоя мать тебя на помоях рожала. Верно, угорала в пьяном или наркотическом угаре на грязных простынях в борделях для таких же убогих, как и ты.
— Да выкиньте эту шваль наконец-то!.. — крикнула Максим умоляющим тоном, говорящим и вопрошающим: «Ну сколько это можно терпеть?» — Вали отсюда, кому сказали?!
Бездомный выискивал глазами стол.
— Что ты мнёшься, как нищий на подаянии. — Максим пихнула бродягу. — Иди, вернись к маме и трахни её за пачку махорки… Ей не привыкать. Хрен, злополучный.
— Не могли бы дать немного воды?.. — попросил бездомный, кадык жадно ходил по сухому горлу, глаза пронзали уныние, безнадёга и боль.
— Тебе дерьма похлебать может нужно! — крикнула Римма, осветив друзей развесёлым взглядом, ища поддержки смехом. — Засунуть в туалете в унитаз, пусть из толчка похлебает! — Она радостно толкнула в плечо Веронику. — Да? Скажи? Давайте засунем, пусть напьётся, может, козлёночком станет? Всё получше будет выглядеть. Хоть умоется.
— Тебя стучаться не учили? Как ты вообще зашёл? Как ты додумался… как посмел войти в чужой дом?.. В такой — дом?.. И тем более таким… отбросом? — Богдан развёл руками.
— Извините, в следующий раз буду стучаться, — ответил бродяга, отбиваясь глазами от наседавших. Никто не желал видеть его мольбы. Лишь Альберт заметил в затравленных глазах непомерный груз печали, но он не вмешивался и не останавливал.
«Интересно, глаза глубокие, проникновенные, умные и… красивые, спрятанные под тяжестью мук… известных… только…»
— Он будет в следующий раз стучаться. — Богдан обернулся на друзей. — Вы слышали, оборванец в следующий раз постучится. — Он повернулся к бродяге. — Отвечаешь, что постучишься? А?! Говори, что клянёшься, или я сейчас возьму… — Он поискал глазами, что бы мог предложить воткнуть, ничего не нашёл, увидел в руке Дианы перьевую ручку, выхватил и помахал у «злополучного» перед глазами. — Вот эту ручку сквозь глаз воткну в твой мозг.
— Я постучусь, постучусь, — уверял бродяга, пятясь в сторону лестницы. — Не надо, я всё понял, я обязательно постучусь. Мне бы воды, и я уйду.
— Вы слышали, и тогда он уйдёт. — Богдан взял его двумя пальцами за пуговицу на груди, наигранной гримасой на лице выразил отвращение и оттянул. — А если не дадим, поселишься здесь на постоянку, — больше утверждал, чем спросил он и засмеялся. — Потап, твоей жене не нужен новый родственник? Или сосед по кроватям?
— Ну, я, конечно, понял про что ты… Это надо саму Анжелу спросить. — Потап повернулся к жене. — Нам не нужен третий ни лишний?..
— Ага, нужен! — крикнула Ангел, психанув, стукнула ему по лбу. — Вот клянусь, именно о нём всю жизнь мечтала. Прям, залюбавиться…
— Слышь, чувачок, тебе повезло, ты, оказывается, в тему… — Богдан почтенно поклонился перед бродягой и указал руками, приглашая к столу жестом говорящим: «Раз такое дело, то за вашу анашу милости просим к нашему шалашу».
— Ну хватит, хватит! Хватит! — крикнула Максим. — Прекращайте стебаться! Выкидывайте уже его отсюда. Сколько можно, процесс затянулся!
И с новой силой набросились они.
Лишь Анита до сих пор молчала в сторонке, развела локти и пребывала в растерянности, на лице — то появлялась гневная маска, то отпускало и проявлялась жалость, то после внимательного осмотра ситуации, брезгливо отворачивалась, и, видно, собравшись с мыслями, наконец-то решилась на свою дозу гремучего яда — поддать в топку возникших обстоятельств.
Альберт подошёл к ней, едва не воткнул улыбку в глаза и отвёл в сторону, прошептал:
— Не спеши. Не сейчас. Твоё время не пришло.
— Так, а кого моржового хрена, этот… — возмущённый голосок Аниты замолчал под давлением указательного пальца Альберта на её губы.
