Они отталкивали бродягу к дверям и выжимали, словами, убивающими последнюю его человечность, лили непомерную грязь в его душу. Наконец Потап не вытерпел, взял его за шиворот, его лицо выразило удивление, говорящее: «А здоровый бомж. Могучий, старик-то. Хотя какой он старик. Лет сорок, не больше».
И вытолкал за дверь.
— Уходи, или псов спущу, разорвут в кровавый хлам. Через пять минут проверю. Уходи подобру-поздорову. И не возвращайся.
— Да! — крикнул Богдан из-за спины. — И, если всё же вздумаешь, не забудь, стукни в дверь. А лучше позвони, ведь техновек на дворе, мобилу-то имеешь?! — И уже обратился к Потапу. — А как иначе, ведь такой дом имеет, а мобильник — нет? Так что, дом-то уже не твой, Патя. — И крикнул в медленно удаляющуюся спину бродяги. — Постучи, дабы я приготовил подлиннее арматуру для твоего ссохшегося мозга! Посмотрим, что за грецкий орех у тебя в башке!
3
Альберт зашёл в комнату Максим, прикрыл за собой дверь и прислушался к тишине: никто не обратил на него внимание, никто не собирался за ним следить. Он осмотрелся, взгляд остановился на письменном столе. За десять лет Профессор впервые сюда зашёл, хотя давно пора было это сделать. Он прошёл по мягкому ковру к высокому кожаному креслу, на котором обычно сидят в офисе, или «компьютерные гении» на мониторе вышибают мозги искусственному интеллекту. На столе беспорядок: обычно не характерен девочкам. Хотя, возможно, он ошибался. Очень большой монитор, чёрный глобус… чернильница с пером? Альберт удивился. Дневник размером ветхого завета, за который он, впрочем, и принял вначале, со скобами, будто кованными. Чёрный блестящий переплёт с размашистым названием из-под красной краски: «КОГДА Я УБИВАЮ СЕБЯ». В левом дальнем углу разместился мотоциклетный тонированный шлем.
На стене — певица на плакате, которую он видел на майке Максим, и скорее всего та, какая напрягала её уши в плеере за столом. С обеих сторон дневника прилежно подставлены фигурки: красочная фарфоровая статуэтка — грааль с глобусом овитый красной розой и белой лилией, и вторая — белый бюстик размером не более семи сантиметров… Бюстик Геббельса.
Альберт непроизвольно достал сигару, переводя глаза с одной фигурки на другую, выругался одними губами. «Как-то не стыкуются эти две вещи. Правда… с какой стороны посмотреть». Помедлив, постукивая пальцами по сигаре, он открыл титульный лист. Глаза резануло…
«Ты залез в мой дневник, говнюк?
БОГ ХОЧЕТ, ЧТОБЫ ТЫ СДОХ! А ДЬВОЛ — ТЕБЯ ТРАХНУТЬ!»
«Добрая деточка, однако. Но правда на её стороне — если подсматриваешь в замочную скважину, то слушай и знай, что о тебе думают и говорят, что ты — ржавый. Ничего, мы не такие, и это переживём. Главное, чтобы вы сами такими не стали, главное — чтобы ваши дети…» Профессор ухмыльнулся, с ехидной ненавистью натянул улыбку на тонких губах.
Он перелистнул страницу.
Ответь мне, тварь, на вопрос: «КОГДА МИР УБИВАЕТ ЧЕЛОВЕКА, ПОЧЕМУ ТОГДА ЧЕЛОВЕК НЕ МОЖЕТ УБИТЬ МИР?!» Под фразой живописная картина карандашами и фломастерами — громадный кулак с небес бьёт по земному шару.
Альберт перелистнул.
«ВЕСЬ МИР МОЖЕТ РАБОТАТЬ НА ОДНОГО!»
Слово «работать» перечёркнуто и сверху небрежным почерком исправлено на — «СЛУЖИТЬ», слово «служить» перечёркнуто и выше — «РАБСТВОВАТЬ». И рисунок — сизо-красный ехидно улыбающийся монстр руководит своими марионетками с помощью тонких струн исходящих от корявых пальцев.
На следующих страницах три уродливых черепа типа каких-то демонов с разными настроями: злой, хохочущий и мыслящий, которые обнимают девушку с отрезанным носом, улыбающуюся, опирающуюся спиной на своих друзей.
«Красивая, хоть и изуродована», — подумал Альберт. Голая грудь девушки выдвинута на передний план, где полукругом над соском синими чернилами, скорее всего это наколка, написано: «ВЫПЕЙ МОЛОКА, СУКА, И ОТРАВИСЬ».
Под рисунком написано изречение: «НЕ КАЖДАЯ ТВАРЬ — ТЕБЕ ВРАГ, НЕ КАЖДЫЙ ЧЕЛОВЕК — ТЕБЕ ДРУГ».
— Да, это я уже слышал, но я бы сказал немного по-другому… — тихо произнёс Альберт. — Не каждый враг — тварь, не каждый друг — человек. — И он посмотрел на мизерную наколку на безымянном пальце левой ладони — перевёрнутую пентаграмму.
Дальше, на других листах…
«ИСТИНА ЛИШЬ ОДНА — СПРАВЕДЛИВОСТЬ».
Под ней рисунок во весь лист, где изображён коловрат пылающий золотым и красным огнями.
Все правые страницы исписаны крупным текстом.
Минут двадцать Альберт рассматривал и читал личную или, возможно, где-то подсмотренную философию Максим, изложенную на бумаге. Больше половины дневника пустых страниц: ещё много возникших мыслей и идей она впишет сюда. Но на последней странице был ещё рисунок — треснутая, изломленная пирамида с глазом внутри и вверху, чуть сбоку, словно число в квадрате, образ Че Гевара. Внизу очень мелкими буквами написано:
«Мы наш, мы новый мир построен, мы всех повесим, а затем…»
