Освободившись от распалённой страсти, Анжела расцеловала лицо мужа, вскочила на ноги, громко хохоча, дёрнула его за руку, приглашая следовать за ней. Ещё чрезвычайно разгорячённый, но побледневший Потап поднялся, осмотрел себя. Ему не понравилось, что жена, плюнув на детей, — ведь они могли появиться в любой момент, — так себя безответственно повела. А тем более её неистовые стоны сладострастия, могли разбудить и призвать даже мёртвых с ближайшего кладбища на просмотр их совокупления, не говоря уже о дочках, которые, можно сказать, находились на расстоянии руки. Конечно, они и раньше занимались сексом днём, иногда забывали закрывать двери в своей спальне, но вряд ли дочери позволили себе зайти без стука. Да и так громко Анжела никогда не стонала. Даже чуть ли не прокусила ему палец, дабы не закрывал ей рот, не мешал, и как специально, когда одёрнул ладонь, ещё громче наполнила дом криками наслаждения.
— Мы никогда так не занимались?.. Я раз спьяну к тебе полез с предложением, ты влепила мне пощёчину. И неделю не разговаривала. Что теперь изменилось?
— Тебе не понравилось разве? — ответила Анжела вопросом на вопрос с недовольством в голосе. Она по тону определила, что муж не в восторге от неё, хотя вид у него — удовлетворённый. — Думаю, вряд ли. Ты же не ханжа?
Ни тон, ни слова, ни вид жены не приводили Потапа в восхищение, наоборот, он не узнавал жену: чуткая, бережливая, хранительница очага, берегиня, боготворившая своих ласточек-дочек, всем своим видом сейчас походила на развратную бестию.
— Но ведь дети… могли…
— Тебе не понравился мой зад? — Она примирительно поцеловала мужа и одарила улыбкой, показывая красивые зубы. — Пошли в душ, и я ещё там тебя отлюблю.
От полной растерянности Потап не знал, что ответить:
— Я пока не хочу.
— Зато
— Так ты идёшь со мной? — спросила Анжела, тон и глаза потеплели, лёгкое прикосновение тыльной стороной ладони к его щеке возглашало — мир. Она поднялась на носочки перед лицом мужа и нежно расцеловала в губы. И всё же — чернь чёрными чернилами осела в её сердце, разуме, душе, начав прорастание, как раковая опухоль. — Так что там… сказали медицинские эксперты?
— Перед тем как у неё случился инфаркт… в смысле остановилось сердце, старуха умерла от утопления собственными водами? — Потап сдёрнул очки с носа. Что-то всё раздражало его, он сдвинул дужки и кинул очки на стол.
— Что значит от утопления? — растерянно развела руки Анжела.
— Как я понял, её лёгкие наполнились жидкостью крови от разницы осмотического давления. — Потап помолчал, посмотрел на реакцию жены: Анжела ждала продолжения. — Возможно, я неправильно сформулировал, я же не доктор, но вкратце, от отёка лёгких. Отчего это произошло, они ещё скажут, перезвонят. Вопрос только непонятен…
— Какой? — нетерпеливо перебила Анжела.
— Непонятно откуда в лёгких оказалась тина? Они сказали, что бронхи, пищевод, лёгкие, и вообще всё, забито зелёной водорослью.
— И что это может значить?
Потап пожал плечами. Не хотелось фантазировать, выдвигать неуместные глупые домыслы, но окунувшись мыслями в прошлый день, он вспомнил, когда осматривал икону в доме бабки, там тоже были зелёные мельчайшие лепестки: на остатках разбитого стекла, торчащих зубьями из рамки, на самом лике Девы Марии, или кто она там есть, а также было, совсем немного, грязной воды с водорослями между стёклышками и живописью. Но тогда он не придал значения. Впрочем, как и сейчас — всего лишь странность. Не более. В кухне стало немного душно, солнце на улице разогревало день, внедряло жгучие лучи сквозь клетку высоких застеклённых рам. Потап растворил окна, с мягким ветерком повеяло тухлятиной, вонь напомнила ему об убитых котятах, найденных под деревянным щитом ещё в дремучем детстве: тогда он считал себя неисправимым хулиганом, цитировал вульгарные стишки Маяковского.
— Да, — произнёс полушёпотом Потап, возвращаясь мысленно к любимой жене, задумчиво потёр кончик носа. — Действительно. — И чтобы слышно было только ему, процитировал Владимира Владимировича:
— Надо мной луна,
Подо мной жена,
Одеяло прилипло к жопе,
А мы всё куём и куём детей,
Назло буржуазной Европе.
