— Джипси, джипси, где твоё пепси? — Покривлялась Макс и замерла перед зеркалом, расширила глаза, вспыхнувшие синевой от яркого света позолоченного ночника. — Захлебнулась грязная, немытая скотина, — не размыкая зубы, произнесла она, расстегнула куртку и задрала юбку. Указательный палец вдавился через трусики во влажную прорезь. Возбудившись, Максим изобразила томную негу, прикрыла веки, медленно облизала кончиком языка пурпурные пухленькие губы. — Боже, я классная. Какая же я классная. — Макс подмигнула себе. Глаза пробежались по всему дому, удостоверившись, что никто не видит, она просунула пальцы в трусики от пупка, закрыла глаза и довела себя до изнемогающего блаженства. И мгновенно устыдилась. В голове проскочила мысль, отчаянно кричала, возмущалась, ведь прежде с ней такого не происходило, такое — она не вытворяла.
— Что это было? — спросила Максим у отражения в зеркале. — Макс, что это было? А если бы Потап увидел? — В её сознании будто что-то щёлкнуло, переключилось, она с ужасом начала понимать, что, наверное, даже этого хотела. Ужас от мыслей быстро сменился на бунт, укор, переродился в лёгкое осуждение и перешёл в приятное непонимание своих низменных чувств. А через двадцать секунд — это были не низменные, а сладостные мгновенья. — А как же мама? — прошептала она. — Ведь это её муж. — Максим увидела в зеркале торс Потапа, склонившегося на ней. Нагая она лежала на кровати их спальни, раскинув волосы на подушке, высоко задрав ноги и сомкнув ступни на его спине, что привело её в невероятное возбуждение.
Она глубоко вдохнула и выдохнула, приводя себя в нормальное чувство, которое ей чаще всего свойственно — холодное, рассудительное. Если только не впадала в гнев. Но такое происходило редко.
— Глупости, — оправдала себя Максим. — Несуразные фантазии девушки. — Она вспомнила, что ей, как месяц исполнилось восемнадцать. — Молодой женщины. Ведь никто никогда не узнает, правда же, Макс? — Её глаза повеселели, на сердце отлегло, оккупационного стыда и след простыл. Она ткнула пальцем в зеркало, этим жестом говоря отражению, утверждая: «Ты — глупышка». Только сейчас Максим увидела записку на резном столике, где каллиграфическим почерком мама сообщала, что её бабушка умерла.
— Ну и что?.. — Максим равнодушно пожала плечами. — Я её всё равно узнала поздно и не любила. Слишком большой разрыв поколений… Жалко, конечно. Но сердце не кольнуло. — Она зевнула. — Ладно зеркало, наговорилась с тобой… И не только. Тсс. — Она прижала палец к губам, почувствовала, как краска лёгкого стыда вновь заливает лицо. — Знаем только мы с тобой. Конечно, где знают двое, там знает весь космос. Если что… разобью, так и знай.
Максим поднялась на второй этаж, её беспечный взгляд наткнулся на атланта. Она в замешательстве застыла, осматривая рельеф мышц, атлетическое сложение крепкого титана. Никогда прежде она не рассматривала и не оценивала эту скульптуру как мужчину — всего лишь мифический герой. Но и сейчас она не восторгалась образом его силы, а лишь пошлые, неординарные мысли понеслись в её голове. Ей захотелось подглядеть, рассмотреть, что там у него под бедренной повязкой. Взять кувалду, разбить бетонную — или из чего она? — накидку и посмотреть, дьявол его побери!
Беззвучный смех навис над домом. Но Максим, кажется… — показалось или не показалось? — но слышалось.
Тебе восемнадцать, а ты ещё девственница, Макс! В наше время такое нереально — лет так шесть, как… Ты безгранично молода, но безграмотно старомодна. С твоим положением в свете, с деньгами твоих родителей — Максим, ты упустила жизнь! Ты опаздываешь на целую вечность! Нагоняй, девочка, догоняй упущенное. Бери от жизни всё и упивайся. Опустись на колени перед ним и пусть он войдёт в твоё лоно. Тебе от природы дано впускать. Пусть сладострастие окутает тебя. Умри в томлении, погибни молодой. Разве ты желаешь дотянуть, когда глубокие морщины избороздят твоё тело, широкие сухие вены опутают дряблые члены, а твои чресла покроет ржавчина? Твои дети забудут тебя и оставят помирать в затхлости старого дома полного одиночества. Ты ль не насладишься распутством молодости? Юность твоя ушла. Ты погубила её, словно спрятанный от солнца цветок, запертый в темнице. Так не упусти сейчас. Примкни к легиону, впусти в душу Чёрную Матерь. Цепеней, торжествуй, насладись.
Голова кружилась, Максим не понимала, что происходит. Сотни силуэтов кружили вокруг. Женщины и мужчины — прозрачные, будто призраки, сошедшие с картин средневековья, ласкали её языками, безграничная любовь к их нагим телам поселялась в сердце.
— Но я не хочу быть швалью! — гневно закричала Макс. — Отстань! Кто ты?!
Она сидела на полу с широко расставленными ногами, куртка и юбка валялись поодаль за спиной, в кулаке зажаты собственные трусики. Жар присутствовал в голове и теле.
