– Дорогой мой, вы вступаете в литературу в самый разгар ожесточенной борьбы, вам надобно пристать к той либо другой стороне. В сущности, литература представлена несколькими направлениями, но наши знаменитости раскололись на два враждующих стана. Роялисты – романтики; либералы – классики. Различие литературных мнений сопутствует различию во мнениях политических, и отсюда следует война, в ход пускаются все виды оружия – потоки чернил, отточенные остроты, колкая клевета, сокрушительные прозвища – война между славой рождающейся и славой угасающей. По странной случайности роялисты-романтики проповедуют свободу изящной словесности и отмену канонов, замыкающих нашу литературу в условные формы, между тем как либералы отстаивают три единства, строй александрийского стиха и классическую тему. Таким образом литературные мнения в обоих лагерях противоречат мнениям политическим. Если вы эклектик, вы обречены на одиночество. К какой же стороне вы примкнете?
– Которая сильнее?
– Подписчиков у либеральных газет больше, нежели у роялистских и правительственных; Каналис, тем не менее, уже выдвинулся, хотя он монархист и правоверный католик и ему покровительствует двор и духовенство. Ну а сонеты!.. Это литература эпохи, предшествующей Буало, – сказал Этьен, заметив, что Люсьена пугает необходимость выбрать себе знамя. – Будьте романтиком. Романтики сплошь молодежь, а классики – поголовно парики; романтики возьмут верх.
Прозвище «парики» было последней остротой журналистов-романтиков, обрядивших в парики классиков.
– Впрочем, послушаем вас.
– «Анемон!» – сказал Люсьен, выбрав один из двух сонетов, оправдывавших название сборника и служивших торжественным вступлением:
Люсьен был задет полной неподвижностью Лусто во время чтения сонета; ему было еще незнакомо то приводящее в замешательство бесстрастие, которое достигается привычкой к критике и отличает журналистов, пресыщенных прозой, драмами и стихами. Поэт, избалованный похвалами, снес разочарование и прочел второй сонет, любимый г-жою де Баржетон и некоторыми друзьями по кружку.
«Возможно, этот исторгнет из него хотя бы одно слово», – подумал он.
Второй сонет
МАРГАРИТКА
Окончив, поэт взглянул на своего Аристарха. Этьен Лусто созерцал деревья питомника.
– Ну что? – сказал ему Люсьен.
– Ну что ж, мой дорогой, продолжайте! Разве я не слушаю вас? В Париже, если вас слушают молча, это уже похвала.
– Не достаточно ли? – сказал Люсьен.
– Продолжайте, – отвечал журналист довольно резко.
