– Как и в природе, где жизнь возникает из борьбы двух начал! – вскричал Фюльжанс. – Победа одного над другим есть смерть.
– Как и в политике, – добавил Мишель Кретьен.
– Мы это только что доказали, – подхватил Лусто. – Дориа продаст на этой неделе две тысячи экземпляров книги Натана. Почему? На книгу нападали, ее будут упорно защищать.
– А после подобной статьи, – сказал Мерлен, держа в руках оттиск завтрашнего номера своей газеты, – как не распродать всего издания?
– Не прочтете ли вы эту статью? – спросил Дориа. – Я остаюсь издателем, даже когда ужинаю.
Мерлен прочел победоносную статью Люсьена, вызвавшую общие рукоплескания.
– Ну, разве могла бы появиться эта статья, не будь первой? – спросил Лусто.
Дориа вынул из кармана корректуру третьей статьи Люсьена и стал читать. Фино внимательно слушал: статья предназначалась для второго номера его журнала, и в качестве главного редактора он преувеличивал свой восторг.
– Господа! – сказал он. – Живи Боссюэ в наше время, он написал бы именно так.
– Охотно верю, – сказал Мерлен. – Нынче Боссюэ был бы журналистом.
– За Боссюэ Второго! – провозгласил Клод Виньон, подымая бокал и отвешивая шутовской поклон Люсьену.
– За моего Христофора Колумба! – сказал Люсьен, провозглашая тост за Дориа.
– Браво! – вскричал Натан.
– Это, что же, прозвище?[30] – лукаво спросил Мерлен, переводя взгляд с Фино на Люсьена.
– Если вы будете продолжать в том же духе, – сказал Дориа, – нам за вами не угнаться, а господа негоцианты, – прибавил он, указывая на Матифа и Камюзо, – перестанут вас понимать. «Шутка подобна пряже, – сказал Бонапарт, – где тонко, там и рвется».
– Господа! – возгласил Лусто. – Мы – свидетели примечательного случая, непостижимого, неслыханного, поистине изумительного. Все восхищены, что друг наш столь быстро превратился из провинциала в журналиста.
– Он родился журналистом, – сказал Дориа.
– Дети мои, – сказал Фино, вставая с бутылкой шампанского в руке, – мы поддерживали и поощряли первые шаги нашего амфитриона, успехи которого превзошли наши надежды. Он выдержал экзамен, написав за два месяца ряд блестящих статей, всем нам известных; предлагаю посвятить его в журналисты.
– Венок из роз в ознаменование его двойной победы! – вскричал Бисиу, глядя на Корали.
Корали сделала знак Беренике, и та ушла разыскивать старые искусственные цветы в картонках актрисы. Венок из роз был свит, как только дородная горничная принесла цветы; захмелевшие гости также не преминули нелепо разукраситься цветами. Фино, первосвященник, пролил несколько капель шампанского на златокудрую голову Люсьена и с уморительной торжественностью произнес сакраментальные слова: «Во имя Гербового сбора, Залога и Штрафа нарекаю тебя журналистом. Да будут твои статьи легки!»
– И оплачены без вычета пробелов! – добавил Мерлен.
Тут Люсьен заметил расстроенные лица Мишеля Кретьена, Жозефа Бридо и Фюльжанса Ридаля; взяв шляпы, друзья вышли, напутствуемые негодующими возгласами.
– Вот ханжи! – сказал Мерлен.
– Фюльжанс был славный малый, но они совратили его.
– Кто? – спросил Клод Виньон.
– Мрачные юноши, посещающие религиозно-философский кабачок на улице Катр-Ван, где они трудятся над отысканием смысла жизни человечества… – пояснил Блонде.
– О! О! О!
– Они пытаются узнать, вращается ли человечество вокруг своей оси или движется вперед. Их очень затруднял выбор между прямой и кривой. Библейский треугольник показался им бессмысленным, и тогда явился неведомый пророк, высказавшийся за спираль.
– Когда люди объединяются, они могут додуматься и до более опасных глупостей! – вскричал Люсьен, которому хотелось защитить Содружество.
– Ты считаешь эти теории праздной болтовней? – спросил Фелисьен Верну. – Но наступает час, когда они превращаются в ружейные залпы или гильотину.
– Покамест эти юнцы только лишь черпают высшее вдохновение в шампанском, разгадывают гуманитарное значение панталон и ищут ту пружинку, которая движет вселенной, – сказал Бисиу. – Они подбирают поверженных кумиров, вроде Вико, Сен-Симона, Фурье. Боюсь, вскружат они голову моему бедному Жозефу Бридо!
– Из-за них-то и охладел ко мне Бьяншон, мой земляк и школьный товарищ, – сказал Лусто.
– Не обучают ли они гимнастике и не вправляют ли мозги? – спросил Мерлен.
– С них станется, – отвечал Фино. – Растиньяк говорил мне, что Бьяншон предается подобным мечтам.
– Стало быть, их вождь д’Артез? – сказал Натан. – Тот юноша, который должен нас всех проглотить?
– Он настоящий гений! – вскричал Люсьен.
– Предпочитаю настоящий шартрез, – сказал Клод Виньон улыбаясь.
Настала минута, когда каждый пытался раскрыть свою душу соседу. Если умные люди доходят до того, что начинают откровенничать и предлагать ключ к своему сердцу, можно не сомневаться, что хмель овладел ими; часом позже все участники пиршества, ставшие короткими приятелями, величали друг друга великими талантами, знаменитостями, людьми, которым принадлежит будущее. Люсьен, как хозяин дома, сохранял некоторую ясность мысли: он выслушивал удивительные софизмы, довершавшие его нравственное растление.
