– Милый мой, у Бролара двадцать тысяч ливров ренты, все драматурги с Больших бульваров у него в руках: у него, как у банкира, открыт на каждого из них личный счет. Авторские билеты, контрамарки продаются. Бролар сбывает этот товар. Займись немного статистикой: наука довольно полезная, если ею не злоупотреблять. Пятьдесят даровых билетов в каждый театр составит двести пятьдесят билетов в день; стало быть, если в среднем они стоят по сорок су, Бролар ежедневно выплачивает авторам сто двадцать пять франков и столько же наживает сам. Стало быть, одни авторские билеты приносят ему около четырех тысяч франков в месяц, сорок восемь тысяч франков в год! Предположим, убытку двадцать тысяч, ведь ему не всегда удается сбыть билеты…
– Отчего?
– О! Билеты, поступающие в театральную кассу, подрывают торговлю даровыми билетами, которые не обеспечивают нумерованных мест. Короче, театр сохраняет за собой право располагать местами. Притом выдаются погожие дни и идут скверные пьесы. Стало быть, по этой статье Бролар имеет тысяч тридцать годового дохода. Затем клакеры – еще один промысел. Флорина и Корали – его данницы; откажись они платить этот оброк, им не срывать рукоплесканий, обязательных при их выходе и уходе со сцены.
Лусто давал разъяснения вполголоса, всходя по лестнице.
– Париж – удивительный город, – сказал Люсьен, открывая повсюду какую-нибудь корысть.
Опрятная служанка ввела обоих журналистов к «господину» Бролару. Торговец билетами, важно восседавший в кабинетном кресле перед большим секретером с цилиндрической крышкой, встал, увидев Лусто. Бролар был одет в серый мелитоновый сюртук, панталоны со штрипками и красные домашние туфли, точно доктор или адвокат. Люсьен признал в нем разбогатевшего простолюдина: руки клакера, лукавые глаза, обыденное бесцветное лицо, на котором разгул, точно дождь на крыше, оставил свои следы, седеющие волосы и довольно глухой голос.
– Вы, конечно, пожаловали ради мадемуазель Флорины, а вы – ради мадемуазель Корали? – сказал он. – Я хорошо вас знаю. Будьте покойны, – сказал он Люсьену, – я покупаю клиентуру Жимназ, я позабочусь о вашей возлюбленной и оберегу ее от всяких козней.
– От этого не отказываемся, дорогой Бролар, – сказал Лусто, – но мы пришли по поводу редакционных билетов, предоставленных нам театрами на Бульварах: мне – в качестве главного редактора, моему другу – в качестве рецензента.
– Ах да! Фино продал свою газету. Мне об этом говорили. Везет же этому Фино! Я в его честь даю обед в конце недели. Если вам угодно доставить мне удовольствие, пожалуйте вместе с супругами; будет пир горою; у меня соберутся Адель Дюпюн, Дюканж, Фредерик дю Пти-Мери, мадемуазель Милло, моя возлюбленная. Вдоволь повеселимся! И тем более вдоволь выпьем!
– Дюканж, видимо, в стесненном положении, он проиграл процесс.
– Я ему одолжил десять тысяч франков, успех «Каласа» вернет деньги; а я достаточно его подогрел! Дюканж – человек с головой, с большими способностями…
Люсьен, слушая суждения этого человека о писателях, подумал, что он грезит.
– Корали преуспевает, – сказал Бролар с видом знатока. – Если мы с нею поладим, я ее тайно поддержу против возможных интриг при ее первом выступлении в Жимназ. Послушайте: ради нее я посажу на галерею прилично одетых людей, они будут смеяться и одобрительно перешептываться, словом, всячески вызывать на рукоплескания. Прием для женщины весьма выгодный. Корали мне нравится. Вы, должно быть, ею довольны, она сердечная девушка. О, я могу провалить кого хочу…
– Но покончим вопрос с билетами, – сказал Лусто.
– Что ж, я буду заходить за ними в первых числах каждого месяца. Вашему другу я предложу те же условия, что и вам. У вас пять театров, вам дадут тридцать билетов: это примерно семьдесят пять франков в месяц. Не желаете ли получить аванс? – сказал торговец билетами, подходя к секретеру и выдвигая ящик, наполненный экю.
– О нет, нет, – сказал Лусто, – мы это прибережем на черный день.
– В ближайшие дни, сударь, – сказал Бролар, обращаясь к Люсьену, – я приду к Корали, и мы с ней столкуемся.
Люсьен с глубоким удивлением рассматривал кабинет Бролара, он там увидел библиотеку, гравюры, пристойную мебель. Проходя через гостиную, он заметил обстановку, равно далекую от скудости и от расточительности. Столовая показалась ему отделанной с особой тщательностью. Он пошутил на этот счет.
– Бролар – хлебосол, – сказал Лусто. – Обеды его упоминаются в драматургии и соответствуют его капиталам.
– Вина у меня хороши, – скромно отвечал Бролар. – А вот и мои поджигатели! – вскричал он, услыхав сиплые голоса и топот ног на лестнице.
