– Барбе, – сказал Этьен книгопродавцу, – у нас на пять тысяч франков векселей Фандана и Кавалье, сроком на шесть, девять и двенадцать месяцев; желаете их учесть?
– Беру за тысячу экю, – сказал Барбе с невозмутимым спокойствием.
– Тысяча экю?! – вскричал Люсьен.
– Никто вам столько не даст, – сказал книгопродавец. – Не пройдет и трех месяцев, как эти господа обанкротятся; но я знаю, у них есть прекрасные произведения, а продажа идет туго, ждать они не могут. Я куплю за наличные и уплачу их же собственными векселями: операция принесет мне две тысячи на покупке товара.
– Согласен потерять две тысячи франков? – сказал Этьен Люсьену.
– О нет! – вскричал Люсьен, испуганный этой первой сделкой.
– Напрасно, – отвечал Этьен.
– Никто не учтет этих векселей, – сказал Барбе. – Ваша книга – последняя ставка Фандана и Кавалье: они могут ее выпустить только при условии, что тираж будет храниться на складе типографии; успех спасет их лишь на полгода, ибо рано или поздно они вылетят в трубу! Эти молодцы больше опорожняют рюмок, нежели продают книг! Для меня их векселя представляют некое дело, и поэтому я даю вам наивысшую цену против той, что вам дадут дисконтеры, которые станут еще взвешивать, что стоит каждая подпись. Расчет дисконтера в этом и заключается, что он должен знать, даст ли тридцать процентов в случае несостоятельности каждая из трех подписей. А ведь вы представляете всего лишь две подписи, и каждая из них не даст и десяти процентов.
Друзья в изумлении переглянулись, услышав из уст этого педанта суждения, раскрывавшие в немногих словах всю мудрость учета.
– Довольно пустословия, Барбе, – сказал Лусто. – К кому же из дисконтеров нам обратиться?
– Папаша Шабуассо (набережная Сен-Мишель), как известно, заканчивал в прошлом месяце дела Фандана. Ежели вы отклоняете мое предложение, ступайте к нему; но вы вернетесь ко мне, и тогда я дам всего лишь две с половиной тысячи франков.
Этьен и Люсьен пошли на набережную Сен-Мишель, где обитал Шабуассо, один из дисконтеров в книжной торговле, и он принял их на втором этаже своего особнячка, в помещении, обставленном с большой причудливостью. Этот второразрядный банкир и, однако ж, миллионер, любил греческий стиль. Карниз в комнате был греческий. Кровать отменно строгой формы, задрапированная тканью пурпурного цвета и поставленная по-гречески, вдоль стены, как на картине Давида, была изделием мастеров времен Империи, когда все создавалось в античном вкусе. Кресла, столы, лампы, подсвечники, мельчайшие принадлежности убранства, без сомнения, терпеливо подобранные в антикварных лавках, дышали утонченным изяществом хрупкой, но изысканной старины. Этой манере, мифологической и легкой, причудливо противоречили нравы ростовщика. Замечено, что самые прихотливые характеры встречаются среди людей, торгующих деньгами. Эти люди – своеобразные сибариты мысли. Обладая неограниченными возможностями и вследствие того пресыщенные, они прилагают огромные усилия, чтобы преодолеть свое равнодушие. Кто сумеет их изучить, тот всегда откроет какую-нибудь манию, какой-нибудь уязвимый уголок в их сердце. Шабуассо, казалось, укрылся в древности, как в неприступной твердыне.
– Он, несомненно, достоин своего имени?[33] – улыбаясь, сказал Этьен Люсьену.
Шабуассо был человек маленького роста, с напудренными волосами, в зеленоватом сюртуке, в жилете орехового цвета, в коротких черных панталонах, в полосатых чулках, в башмаках, скрипевших при каждом шаге. Он взял векселя, пересмотрел, затем важно возвратил их Люсьену.
– Фандан и Кавалье – милые юноши, они весьма умные молодые люди, но я не при деньгах, – сказал он сладким голосом.
– Мой друг согласен немного потерять при учете, – отвечал Этьен.
– Я не возьму этих векселей, как бы выгодно ни было, – сказал человек, и его слова, точно нож гильотины, оборвали речи Лусто.
Друзья откланялись. Проходя через прихожую, куда их предусмотрительно провожал Шабуассо, Люсьен заметил кучу старых книг, купленных дисконтером, бывшим книгопродавцем, и среди них на глаза романисту вдруг попалось сочинение архитектора Дюсерсо, который описывал французские королевские дворцы и знаменитые замки, планы которых были нарисованы в этой книге с большой точностью.
– Не уступите ли это сочинение? – спросил Люсьен.
– Пожалуй, – сказал Шабуассо, превращаясь из дисконтера в книгопродавца.
– Цена?
– Пятьдесят франков.
– Дорого, но книга мне нужна, а заплатить я могу только векселями, которые вы не желаете принять.
– У вас есть вексель в пятьсот франков на шесть месяцев, я могу его принять, – сказал Шабуассо; вероятно, он на такую же сумму был в долгу у Фандана и Кавалье по остатку какого-нибудь счета. Друзья воротились в греческую комнату, где Шабуассо написал целый меморандум, начислив шесть процентов за учет векселя и комиссию, что составило тридцать франков вычета, добавил к этой сумме пятьдесят франков – стоимость книги Дюсерсо, и вынул четыреста двадцать франков из кассы, наполненной новенькими экю.
