Несколько минут позже вышел и великий незнакомец, которому по истечении десяти лет суждено было участвовать в крупном, но лишенном твердой основы начинании сен-симонистов; теперь он был отлично одет. Улыбнувшись журналистам, он вместе с ними направился к пассажу Панорамы, где завершил свой туалет, приказав почистить себе обувь.
– Если Саманон входит к книгопродавцу, поставщику бумаги или типографу – это знак, что они погибли, – сказал художник писателям. – Саманон подобен гробовщику, который является, чтобы снять мерку с покойника.
– Тебе не учесть векселей, – сказал тогда Этьен Люсьену.
– Там, где отказывает Саманон, – сказал незнакомец, – никто не учтет, ибо он ultimo ratio[35]. Он из ищеек Жигонне, Пальма, Вербруста, Гобсека и прочих крокодилов, обитающих на стогнах Парижа; каждый человек, наживающий или проживающий состояние, должен рано или поздно с ними познакомиться.
– Если ты не согласен учесть векселя из пятидесяти процентов, – продолжал Этьен, – надо обменять их на звонкую монету.
– Каким образом?
– Поручи Корали, она их сплавит Камюзо. Ты возмущаешься? – продолжал Лусто, увидев, что Люсьен при этих словах в ужасе от него отшатнулся. – Какое ребячество! Можно ли положить на одни весы твою будущность и подобный пустяк?
– Надобно хотя бы эти деньги отдать Корали, – сказал Люсьен.
– Экий вздор! – вскричал Лусто. – Четыреста франков не спасут, когда нужны четыре тысячи. Прибережем часть на вино в случае проигрыша, остальное – на карту!
– Совет хорош, – сказал незнакомец.
В четырех шагах от Фраскати эти слова оказали магическое действие. Друзья отпустили кабриолет и вошли в игорный дом. Вначале они выиграли три тысячи франков, спустились до пятисот, вновь выиграли три тысячи семьсот; затем спустились до ста су, очутились опять при двух тысячах франков и рискнули на чет, надеясь сразу удвоить ставку: чет не выходил уже пять раз сряду, они поставили на него всю сумму. Снова вышел нечет. После двух часов жестоких волнений Люсьен и Лусто, не помня себя, сбежали по ступеням лестницы этого знаменитого особняка. У них осталось сто франков. Когда они очутились под железным навесом подъезда о двух колоннах, на котором не один взор останавливался с любовью или отчаяньем, Лусто, заметив горящий взгляд Люсьена, сказал:
– Проедим только пятьдесят франков.
Журналисты опять взошли по лестнице. Часом позже они были в выигрыше и всю выигранную сумму – тысячу экю – поставили на красное, хотя оно уже выходило пять раз, они уповали на ту же случайность, по вине которой проиграли. Вышло черное. Было шесть часов.
– Проедим только двадцать пять франков, – сказал Люсьен.
Новая попытка длилась недолго: двадцать пять франков были проиграны в десять ставок. Люсьен в неистовстве бросил последние двадцать пять франков на цифру, соответствующую его возрасту, и выиграл; нельзя описать, как дрожала его рука, когда он взял лопаточку, чтобы сгрести золото, которое крупье бросал монета за монетой. Он дал десять луидоров Лусто и сказал:
– Беги к Вери!
Лусто понял Люсьена и пошел заказывать обед. Люсьен, оставшись один у игорного стола, поставил свои тридцать луидоров на красное и выиграл. Ободряемый тайным голосом, который порою слышится игрокам, он поставил всю сумму на красное и выиграл. В груди у него полыхал костер. Не внимая внутреннему голосу, он перенес сто двадцать луидоров на черное и проиграл. Он пережил тогда сладостное, знакомое игрокам чувство, которое приходит на смену мучительным волнениям, когда уже нечем более рисковать и они покидают огненный дворец, где им грезились быстролетные сны. Он отыскал Лусто у Вери и, по выражению Лафонтена, «накинулся на яства и утопил заботы в вине». В девять часов он был настолько пьян, что не мог понять, отчего привратница с улицы Вандом посылает его на Лунную улицу.
– Мадемуазель Корали съехала с квартиры. Новый ее адрес написан вот на этой бумажке.
Люсьен был чересчур пьян, чтобы чему-нибудь удивляться; он сел в фиакр, в котором приехал, приказал везти себя на Лунную улицу и в пути сочинял каламбуры насчет названия улицы. В то утро было объявлено о банкротстве Драматической панорамы. Актриса, испугавшись, поспешила, с согласия кредиторов, продать всю обстановку папаше Кардо, который, чтобы не изменять назначения этой квартиры, поместил там Флорентину. Корали все распродала, со всеми расплатилась, разочлась с хозяином. Покамест совершалась эта операция – чистка, как она говорила, – Береника, купив по случаю необходимую мебель, обставила квартиру из трех комнат на четвертом этаже дома на Лунной улице, в двух шагах от Жимназ. Корали ждала Люсьена, она спасла при кораблекрушении неоскверненную любовь и кошелек, в котором было тысяча двести франков. Люсьен в хмелю рассказал Корали и Беренике о своих невзгодах.
– Ты хорошо сделал, мой ангел, – сказала актриса, обнимая его. – Береника сумеет учесть твои векселя у Бролара.
