Утраченные иллюзии полностью

2 сентября Ева получила наконец от Люсьена письмо, ибо то, которым он извещал зятя о существовании трех подложных векселей, Давид скрыл от жены.

«Вот третье письмо со дня его отъезда в Париж», – сказала про себя несчастная сестра, медля вскрыть роковое послание.

В эту минуту она кормила младенца из рожка, ибо нужда вынудила ее отказать кормилице. Можете судить, в какое состояние привело ее это письмо, а позже и Давида, которого она приказала разбудить. Проведя всю ночь за изготовлением бумаги, изобретатель заснул только на рассвете.

«Париж, 29 августа

Милая сестра!

Два дня тому назад, в пять часов утра, я принял последний вздох прекраснейшего Божьего создания, единственной женщины, любившей меня так, как любишь ты, как любят меня Давид и мать, но вместе с этим бескорыстным чувством дававшей мне то, чего ни мать, ни сестра не могут дать: высшее счастье любви! Пожертвовав для меня всем, бедная Корали, может быть, и умерла из-за меня!.. А мне не на что похоронить ее!.. Она была моим утешением в жизни, и только у вас, милые мои ангелы, я могу искать утешения в ее смерти. Я верю, что Бог простит этому невинному созданию все грехи, ибо она умерла как христианка. О Париж!.. Париж, моя Ева, это вместе и вся слава, и все бесчестие Франции! Сколько мечтаний погибло здесь и сколько их еще погибнет, пока я, как подаяния, выпрашиваю жалкие гроши, которые нужны мне, чтобы предать освященной земле прах ангела!..

Твой несчастный брат

Люсьен.

P. S. Много причинил я тебе огорчений своим легкомыслием; со временем ты узнаешь все и простишь меня. Впрочем, будь покойна: один добрый человек, купец Камюзо, которому я доставил столько волнений, зная, как мы с Корали страдали, взялся, как он выразился, уладить это дело».

– Письмо еще влажное от слез! – сказала она Давиду, и в ее взгляде, исполненном жалости, промелькнуло нечто от ее прежней любви к Люсьену.

– Бедный мальчик, как он должен страдать, если его любили так, как он пишет! – вскричал счастливый супруг Евы.

И муж, и жена забыли все свои горести при этом стенании безысходного горя. В эту минуту вбежала Марион, крича:

– Сударыня, вот и они! Вот и они!..

– Кто?

– Дублон со своими людьми, лукавый их принес! Кольб там воюет с ними, сейчас продадут…

– Полно, полно! Не волнуйтесь, не вывезут! – донесся из комнаты, смежной со спальней, голос Пти-Кло. – Я только что подал апелляционную жалобу. Мы не можем согласиться с постановлением, обвиняющим нас в недобросовестности. Я и не подумал защищаться в этой инстанции. Чтобы выиграть время, я предоставил Кашану тешиться болтовней. Я уверен, что еще раз одержу победу в Пуатье…

– Но во что станет эта победа? – спросила г-жа Сешар.

– Вознаграждение, если вы выиграете дело, и тысяча франков, если проиграете.

– Боже мой! – вскричала бедная Ева. – Не страшнее ли болезни такое лекарство?

Услыхав этот крик невинности, прозревшей при свете правосудия, Пти-Кло смутился, столь прекрасной показалась ему Ева. Но тут вошел Сешар-отец, вызванный Пти-Кло. Присутствие старика в спальне его детей, подле колыбели внука, улыбавшегося несчастью, придало законченность всей сцене.

– Папаша Сешар, – сказал молодой стряпчий, – вы должны мне семьсот франков за выступление по вашему делу; вы, разумеется, взыщете их с вашего сына попутно с платой за наем мастерской.

Старый винодел уловил колкую насмешку в тоне голоса и выражении лица Пти-Кло.

– Вам выгоднее было бы поручиться за сына! – сказала Ева, отходя от колыбели, чтобы поцеловать старика.

Давид, удрученный зрелищем толпы зевак, собравшихся перед его домом, где шло сражение между Кольбом и людьми Дублона, молча пожал отцу руку.

– А какими судьбами я мог задолжать вам семьсот франков? – спросил старик у Пти-Кло.