– А такими, что я вел ваше дело. А поскольку речь идет о квартирной плате, вы, стало быть, в долгу передо мной заодно с вашим должником. Ежели ваш сын не покроет эти издержки, придется их покрыть вам… Но все это вздор! А вот дело посерьезнее: не пройдет и двух-трех часов, как Давид может очутиться в тюрьме. Неужто вы это допустите?
– А велик ли долг?
– Да что-то около пяти или шести тысяч франков, не считая того, что он должен вам и жене.
Старик насторожился; он недоверчиво поглядел на трогательную картину, представшую перед его глазами в этой белой и голубой комнате: прекрасная женщина, вся в слезах, склонилась над колыбелью, Давид, вконец изнемогший под гнетом горестей, стряпчий, который, надо полагать, заманил его сюда, как в ловушку… Медведь подумал: «А полно, не желают ли сыграть на его родительских чувствах?» – и побоялся попасть впросак. Он подошел к колыбели, приласкал младенца, протянувшего к нему ручонки. Среди всех волнений последних дней ребенка по-прежнему холили, как какого-нибудь наследника английского пэра, и на его головке красовался вышитый чепчик на розовой подкладке.
– Э, Давид – человек ученый, он должен знать способ расчесться. Умел войти в долги, сумеет и выпутаться из них! А с меня довольно забот о внуке! – сказал этот дедушка. – И его мать меня одобрит.
– Я позволю себе переложить на чистый французский язык ваши истинные чувства, – с язвительной миной сказал стряпчий. – Полноте, папаша Сешар! В вас говорит зависть к сыну. Сказать вам все начистоту? Давид своим нынешним положением обязан только вам; вы втридорога всучили ему вашу типографию, вы разорили его этой поистине ростовщической сделкой! Да, да! Нечего качать головой, ведь вы прикарманили денежки за газету, проданную братьям Куэнте, а это была единственная ценность вашей типографии… Вы ненавидите сына не только потому, что ограбили его, но и потому, что из него вышел человек, на голову выше вас! Вы рисуетесь любящим дедушкой, чтобы скрыть равнодушие к сыну и невестке: любовь к ним обошлась бы вам недешево hic et nunc[40], тогда как внук будет нуждаться в вашей любви только in extremis[41]. Вы выказываете любовь к малышу, вы боитесь, как бы не сказали, что вы не любите никого из своих родных. Ну а вы не желаете прослыть человеком бездушным! Вот какова подоплека ваших чувств, папаша Сешар…
– Вы позвали меня за тем, чтобы все это мне выложить? – сказал старик угрожающе, глядя то на стряпчего, то на невестку и сына.
– Неужели, сударь, – вскричала бедная Ева, обращаясь к Пти-Кло, – вы поклялись нас погубить? Никогда мой муж не жаловался на отца… – Винокур угрюмо посмотрел на Еву. – Давид сто раз мне говорил, что вы по-своему любите его, – сказала она старику, понимая причины его подозрительности.
Следуя наказу Куэнте-большого, Пти-Кло старался окончательно рассорить отца с сыном, чтобы отец не вздумал помочь Давиду выйти из бедственного положения, в котором он находился.
«В тот день, когда мы упрячем Давида в тюрьму, – сказал ему накануне Куэнте-большой, – вы будете представлены госпоже де Сенонш».
Прозорливость, свойственная любви, подсказала г-же Сешар, откуда исходит эта продажная враждебность, как раньше она почувствовала измену Серизе. Легко вообразить себе, как удивлен был Давид столь непонятной осведомленностью Пти-Кло о делах его отца. Прямодушный изобретатель не подозревал о связи своего защитника с Куэнте и тем более не мог знать, что в лице Метивье он имеет дело с братьями Куэнте. Молчание Давида показалось оскорбительным старому винокуру; стряпчий воспользовался замешательством своего клиента и почел своевременным откланяться.
– Прощайте, дорогой Давид! Теперь вы предупреждены: апелляционная жалоба не в силах приостановить вашего ареста, а у ваших заимодавцев нет иного выхода, и они им воспользуются. Итак, спасайтесь!.. А еще лучше, поверьте мне, повидайтесь-ка с братьями Куэнте, они народ денежный и, ежели ваша работа по изобретению закончена и ежели оно оправдывает возлагаемые на него надежды, войдите-ка с ними в товарищество. Право, они, что ни говори, славные ребята!..
– Какое изобретение? – спросил Сешар-отец.
– Неужто вы думали, что ваш сын – такой фофан, что очертя голову забросил типографию? – вскричал стряпчий. – Давид на пороге открытия дешевого способа изготовления бумаги: стопа бумаги будет обходиться в три франка вместо десяти, он сам мне говорил…
– Еще новый способ меня одурачить! – вскричал Сешар-отец. – Рыбак рыбака видит издалека! Ежели Давид это открыл, какая ему во мне нужда? Тогда он миллионер! Прощайте, любезные, почивайте покойно!
И старик стал спускаться вниз по лестнице.
– Постарайтесь скрыться, – сказал Пти-Кло Давиду и бросился вслед старому Сешару, чтобы окончательно его взбесить.
Адвокат догнал винокура, все еще продолжавшего что-то брюзжать себе под нос, на площади Мюрье, проводил его до Умо и на прощанье пригрозил, что взыщет издержки по исполнительному листу, если они не будут оплачены в течение недели.
