– Ну, посудите сами, – отвечал Давид, – на что мне нужно было брать с собой бумагу? Тут я очутился невзначай, скрываясь от Дублона. И только по дороге в Марсак мне пришло на ум, что ведь вы можете выручить меня, как выручил бы ростовщик. Кроме одежды, при мне нет ничего. Заприте меня в надежном месте, куда никто не мог бы проникнуть, куда ни один чужой глаз не мог бы заглянуть, и…
– Как! – сказал старик, бросив на сына злобный взгляд. – Ты не позволишь мне полюбопытствовать, что это у тебя за опыты?
– Отец, – отвечал Давид, – вы мне доказали, что в делах нет ни отцов…
– А-а, ты не доверяешь тому, кто дал тебе жизнь!
– Скажите лучше: тому, кто лишил меня средств к жизни!
– Те-те-те! Всяк за себя, ты прав! – сказал винокур. – Я запру тебя в подвале.
– Заприте вместе со мной Кольба, дайте мне котел для изготовления бумажной массы, – сказал Давид, не замечая, какой взгляд кинул на него отец, – потом достаньте мне стеблей артишока, спаржи, крапивы, нарежьте камыша на берегу вашей речушки. Поутру я выйду с великолепной бумагой.
– Ежели это не блажь… – вскричал Медведь, мучась икотой, – я тебе, пожалуй, дам… там поглядим, могу ли я тебе дать… Э-э… двадцать пять тысяч франков, но помни, я должен зарабатывать столько же ежегодно…
– Испытайте меня, я согласен! – вскричал Давид. – Седлай лошадь, Кольб! Скачи в Маиль, купи там у бондаря большое волосяное сито, клей у бакалейщика, и галопом назад!
– А ну! Выпей-ка… – сказал отец, подставляя сыну бутылку вина, хлеб и остатки холодной говядины. – Подкрепись, а я припасу тебе зеленое тряпье; ведь оно зелено, твое тряпье! Боюсь, как бы не оказалось оно чересчур зелено.
Два часа спустя, на исходе одиннадцатого, старик запер сына и Кольба в смежном с погребом маленьком, крытом черепицей чуланчике, где находились приборы для перегонки ангулемских вин, из которых изготовляются, как известно, все виды виноградной водки, именуемые коньяком.
– О! Да тут настоящая фабрика… вот и дрова, и котлы! – вскричал Давид.
– Стало быть, до завтра? – сказал Сешар-отец. – Уж куда ни шло, запру я вас тут, да спущу с цепи двух моих собачек. Пусть-ка попробует кто-нибудь подкинуть вам хоть клочок бумаги!.. Завтра ты покажешь мне свое изготовленье… Но гляди, чтобы хороша была! Я войду с тобой в компанию. Тогда дела пойдут гладко, без сучка и задоринки…
Кольб и Давид оказались запертыми в погребе, и там почти два часа они дробили и разминали стебли с помощью толстых брусков. Огонь пылал, вода кипела. Около двух часов ночи Кольб, менее поглощенный работой, нежели Давид, услыхал вздох, похожий на икоту пьяницы; он взял сальную свечу и стал осматриваться по сторонам; и тут-то он разглядел фиолетовую физиономию папаши Сешара, заслонившую собою квадратное окошечко над дверью, через которую винокурня сообщалась с подвалом и которая была прикрыта порожними бочками. Лукавый старик ввел сына и Кольба в винокурню через наружные двери, через которые выкатывали бочки с вином для продажи. Вторая, внутренняя, дверь позволяла вкатывать бочки из подвала в винокурню, минуя двор.
– Эй! Папаша, это вам не игрушки! Ви шелали натувать ваш сын… Знаете, што ви телаете, когта выпиваете кароши вино? Ви угощаете мошеника…
– Ах, отец!.. – сказал Давид.
– Надобно же мне знать, нет ли у вас в чем нужды? – сказал винокур, почти протрезвившись.
– И штоп сошустфовать нам, папаша праль этот лесенка?.. – сказал Кольб, когда, освободив проход, отпер двери и увидел взобравшегося на приставную лестницу старца в ночной сорочке.
– Щадите хоть здоровье свое, отец! – вскричал Давид.
– Неужто я стал лунатиком? – сказал пристыженный старик, слезая с лестницы. – А всему виной ты! Родному отцу не доверяешь, вот и довел меня до того, что всякое стало чудиться. Я и подумал: а что как мой сынок и впрямь спутался с чертом?
– Сам шорт вас на шерфонцах попутал! – вскричал Кольб.
– Ложитесь спать, отец, – сказал Давид. – Заприте нас, ежели вам угодно, но не трудитесь возвращаться: Кольб будет сторожить.
На другой день, в четыре часа пополудни, Давид вышел из винокурни, уничтожив прежде все следы своей работы, и преподнес отцу листов тридцать бумаги, по тонкости, белизне, плотности и прочности не оставлявшей желать ничего лучшего, и филиграном ее служил отпечаток сетки волосяного сита. Старик взял образцы, попробовал на язык, как положено Медведю, смолоду приученному определять качество бумаги на вкус; он щупал бумагу, мял, складывал – короче, подвергал всем возможным испытаниям, которые применяют типографы, чтобы установить ее качество, и, хотя ему нечего было поставить на вид сыну, однако он не желал признать себя побежденным.
– Поглядим еще, годится ли она для печати!.. – сказал он, чтобы избавиться от похвал сыну.
– Шутак! – вскричал Кольб.
Старик напустил на себя суровость, прикрывая отцовским достоинством притворные колебания.
– Если уж все хотите доподлинно знать, эта бумага, по моему мнению, все же обойдется чересчур дорого, я хочу изыскать способ проклейки ее в чане… в этом все дело…
– Э! Так ты хотел меня надуть!
