Молодой человек пошел с ней рядом, и Петр Агеевич заметил, как он быстро притронулся к карману на халате женщины. Женщина так же быстро опустила свою руку в карман и держала ее там до двери в павильон. Молодой человек вернулся к своим продавщицам, в полголоса проговорил:
— Продавайте, как продавали, а я буду наблюдать за вами.
Петр Агеевич знал женщину, с которой поздоровался и перебросился несколькими словами. Это была соседка по подъезду из однокомнатной квартиры, которую она купила два года назад. Она всегда в дом проходила бойко, твердой походкой, с уверенным в своем положении видом, расфуфыренная, с вызовом разодетая и раскрашенная, и обязательно с полными сумками в обеих руках. Похоже, перед нуждающимися соседями она жила с вызовом базарной бабы, умела извлекать выгоду из своей рыночной службы, первым итогом которой была покупка квартиры.
Уходя с рынка, Петр Агеевич все думал о рыночных ценах, и не мог понять, каким здравым смыслом руководствуются устроители рыночной торговой суеты. Наблюдение этой суеты нагоняло на Петра Агеевича тоску, потому что за базарной толчеей он чувствовал тягостное напряжение и озлобление борьбы.
Как было просто, думал он, понятно, отлажено в советском прошлом на этом же рынке. Конкуренция в ценах была спокойная, открытая, можно было поторговаться и сделать выбор и по качеству, и по цене. Нынче же никакой возможности нет, чтобы поторговаться, цены стоят сплошной монопольной стеной под вывеской: не нравится — не покупай. Выбор товара допустим лишь по его виду, а не по качеству и цене.
На выходе с рынка Петр Агеевич почувствовал облегчающее дуновение какой-то свободы от рыночного гнета. Но на душе не было облегчения, и это душевное угнетение рождало озлобление против всего окружающего строя, и возникла мысль: Нет, господин президент-разрушитель, от тебя нам не дождаться ни согласия, ни примирения, хоть ты и нагнетаешь его под видом праздника, потому что твой рыночно-буржуазный строй зиждится на непримиримых противоречиях и на борьбе противостояния. А против природы никуда не попрешь…
Южные рыночные ворота выходили в широкий проулок. Его образовывали индивидуальные одноэтажные дома с их обветшалыми заборами, за которыми скрывались небольшие дворы. Они давно приспособлены для складского приюта завозных на рынок фруктов, овощей, картофеля, даже ягод. А дома обросли прилепленными или надстроенными пристройками для заезжих постояльцев — поставщиков южных товаров.
В базарные часы в проулке было тесно от автомашин и пешеходов. Этим проулком люди шли от и на троллейбусные и автобусные остановки главных маршрутов. Впрочем, и основной проход к рынку был многолюден, но здесь его теснили торговые палатки, которые уже до ворот создавали толкучку и суету, так что до территории рынка можно было натолкаться, вот уж во истину, с благословения Б. Ельцина, люди торговали где хотели и чем хотели, не доставало только покупателей.
Петр Агеевич, выйдя с рынка, пошел проулком, и на этот раз на привычном месте, как всегда, встретил сидельца под забором. Он облюбовал себе место в тени старого забора как раз у самого тротуара, так что люди чуть ли не спотыкались об него.
Он приходил рано, почти к открытию рынка. На облюбованном месте, сбочь тротуара расстилал ветхую подстилку и садился на нее, скрещенные ноги поджимал плотнее к себе, чтобы не мешать прохожим, клал на колени истрепанную шапку, осенял крестом облысевший лоб, склонял в покорности голову и почтительно ждал, когда в шапку станут падать монетки. При каждой падавшей монетке он неистово крестился и чистым голосом произносил слова: Да поможет вам Бог.
Петр Агеевич клал в шапку ему из рабочего сочувствия рублевую монету и за несколько раз пригляделся к нему: он не крепко был стар, как желал представиться. Живые, светлые глаза, чистый, бодрый голос, недряблый цвет кожи на лице и шее не свидетельствовали преклонности лет. А неухоженная борода, неопрятные космы, обрамлявшие поцарапанную лысину, были явно для маскарада. Вообще в его образе было много противоречивого: все внешние признаки неопровержимо указывали на его стариковское нищенство, и вместе с тем проглядывалось что-то напускное в неопрятном виде и какая-то комическая артистичность в его благодарениях и крестоналожениях. Все это заставляло думать о нем: какой нравственный надлом должен был произойти в этом человеке, чтобы решиться на столь унизительный ежедневный маскарад? Для этого надо, чтобы в нем сломался его внутренний человеческий стержень, а может быть, он у него не только сломался, а рассыпался в щепки, да так, что теперь не собрать.
Петр Агеевич и на этот раз опустил в шапку монету и решился полюбопытствовать: должно, он верующий, потому как очень искренно крестится и призывает Бога на помощь подавшим милостыню?
— А как же иначе я могу отблагодарить доброго человека? Я молюсь, что бы сделать людям приятное за их щедрость, жалость ко мне, пусть у них появится надежда, что Бог, то есть судьба к ним станет благосклоннее еще более.
