— Знаешь, Танюша, хорошо, что мать перед отъездом узнала о моей работе. По-моему она рада, что и тебя быстро подняла, и что я пристроился на работу, — тихим голосом проговорил Петр. — Она не выказывает своих мыслей, скрытничает, но оно и так ясно, что сейчас у нее на сердце хорошо, так как оставила тебя поздоровевшей, а меня пристроившимся на работе. Не зря она сказала при прощании о том, что я зацепился за работу. И вот едет в автобусе и с радостью думает об этом и в деревне расскажет об этом, где тоже все порадуются.
— Конечно, Петенька, удача и благополучие детей — радость для родителей. Да мы уже и сами переживаем такие чувства, — отозвалась Таня, ласково держа руку мужа в своих преданных руках. — Ты присмотрись на своей работе, может, и мне что там подвернется, и в других местах что-нибудь может подвернуться — я все же буду подыскивать, — добавила она из того, чем болела ее голова, не давая покоя сердцу.
— Тебе надо еще окрепнуть, — ответил Петр, с любовным беспокойством глядя на лицо жены, на котором хотя и проступили живые краски и весело светились глаза, но слабость еще замечалась и в бледности щек, и в какой-то робости выражения лица.
Татьяна, подумав о своем уставшем сердце, уже дрогнувшем сердце, вдруг вспомнила, как они с мужем ездили на юг, к Черному морю. Вспомнила и жаркое солнце, и тихий ленивый плеск теплого моря, и прохладный влажный песок у кромки берега, по которому ей нравилось пошлепать босыми ногами, и тот особенный черноморский настой воздуха, от вдыхания которого человек со среднероссийской равнины наливается здоровьем за две-три недели. Теперь все это недосягаемое осталось только в воспоминаниях. Вспомнив все это, Татьяна с дрогнувшим сердцем, только тихонько, украдкой от мужа вздохнула и мечтательно проговорила:
— Как все же хорошо было каждое утро вдвоем уходить на работу да еще сознавать, что идешь на дело, нужное людям, всей стране. И что это нужное людям дело тебя ждет со всей своей огромной важностью, и от этого сознания своей необходимости ты возвышаешься в своих же глазах и глядишь на окружающую тебя жизнь с этой моральной приподнятости. Нет, не умели мы всего этого ни осознать, ни оценить.
— За что теперь и расплачиваемся безработицей и болезнью сердца, — добавил Петр и обнял жену, прижал ее к своей груди и слегка покачался вместе с ней, затем проронил: — А что было ОСОЗНОВАТЬ и зачем оценивать, ежели все было нормой нашей повседневной жизни?
— Но все равно, Петенька, мы с тобой счастливые, — отозвалась Таня, — нашей любовью счастливы, — и крепче прижалась к его груди. — И ничто не должно порушить это наше счастье. Ты знаешь, приглядываюсь и замечаю: и дети наши счастливы этим нашим счастьем, и мать поехала от нас счастливая нашим счастьем, а работу мы себе как-либо найдем, и будем уходить утром на работу вдвоем.
— Конечно, должны найти себе работу, может быть, и подходящую, в смысле заработка, но при всей ее выгодности она не будет такой работой, как была, такой, как ты сказала, возвышающей морально. Это будет не твоя работа, — чужая, на доход дяде от частного капитала. Будет работа, просто удовлетворяющая тебя заработком и, может, процессом труда, — он помолчал минуту и добавил: — Понимаешь, Танюша, я внутренне, каким-то глубоким чувством, какой-то, должно быть, врожденной своей природой не согласен на это, и если терплю и дальше, конечно, буду терпеть, то только потому, что принуждает к этому жизнь, что нужно иметь заработок, на существование. Но вся моя натура протестует против такого труда, против чужого для меня характера такого труда. Ты понимаешь меня?
Она тихонько высвободилась из его объятий, немного отстранилась, пристально посмотрела ему в глаза и поняла, что все сказанное им, хотя и прозвучало чем-то новым для него, было им не сейчас открытым, а взято было из того, что было твердым и большим в советской действительности. Сейчас же, при труде с новым смыслом и новым содержанием, выразилось в форме протеста против принудительного характера труда. Она ответила:
— Я тебя хорошо понимаю и рада за такие твои мысли и за такие твои чувства. Но нам ничего не остается, как только надеяться на перемены и искать работу, какая будет находиться, потому что мы загнаны в угол… Жить-то, Петенька, ты прав, надо, и детей растить надо, и подготовить их к жизни надо, — это теперь для нас самая главная боль.
Он промолчал, покачал головой в знак того, что он будет терпеть, если так надо для нее и для детей, но он с этим все-таки не согласен и найдет способ, как протестовать, но не сказал этого жене, боясь причинить ее сердцу новое беспокойство…
