Она чувствовала, что попала в капкан. Их было трое, четвертый наверняка находится где-нибудь поблизости. Может, пошел за подмогой. Он приведет других. И все они будут против нее. Все заодно. Все, кроме ребенка, которого она держит в руках.
Вдвоем против всего остального мира. Она никогда больше не предаст его.
— Есть только два способа, как мы можем это решить, — произнес мужчина и задвинул стул. — Или ты положишь его на место добровольно, или мы будем вынуждены заставить тебя.
Сердце стучало.
Они отберут его у нее.
— Пожалуйста, я же его мама. Вы же это знаете. Вы не можете отнять его у меня. Он — это все, что у меня есть.
Она плакала. Тело била дрожь, голова кружилась. Она закрыла глаза.
Только бы снова не заболеть. Не заболеть.
Когда она открыла глаза, было уже поздно.
Мужчина, державший в руках ее сына, исчезал в дверях. Двое других людей в белом схватили ее под руки, когда она попыталась побежать за ними следом. Она слышала, как крик ее ребенка растворяется где-то в коридоре.
Она никогда больше его не увидит.
— Ну ничего себе! А разве они имели право это сделать?
Она не ответила. Пыталась понять, что заставило ее рассказать обо всем. Она никогда не делала этого раньше. Утрата пряталась глубоко, но все время двигалась — как острый осколок стекла — и не позволяла ране затянуться. Но она никогда прежде не облекала свое горе в слова.
Может, дело в том, что ему теперь примерно столько, сколько сейчас должно быть ее сыну? Или потому, что все сложилось так, как сложилось?
Безнадежно.
А раз так, то какой смысл держать что-то в секрете?
— А потом? Что было потом?
Она сглотнула. О том, что было потом, ей хотелось забыть.
— Меня изолировали. И я почти полгода провела взаперти в психиатрической клинике. А потом почувствовала, что не могу больше, и двинула оттуда.
— Как это?.. Ты что, была типа сумасшедшей?
У нее не хватало сил, чтобы ответить. На какое-то время повисло молчание.
— И как это ты двинула? В смысле сбежала?
— Да. Хотя не думаю, что меня искали. Прямой угрозы обществу я тогда не представляла.
А сейчас представляю.
— А твои родители? Они что сказали?
— Сказали, что жить у них я больше не могу. Что я теперь совершеннолетняя и сама за себя отвечаю.
— Ни фига себе! Ну и свиньи!
Да.
— А потом? Что ты делала потом?
Она повернула голову и посмотрела на него:
— Ты всегда такой любопытный?
— Я просто никогда не разговаривал с бездомными.
Она вздохнула и снова посмотрела в потолок. Ладно, слушай и мотай на ус.
— Сначала я оказалась в Вэкшё. До смерти боялась, что меня найдут и снова отправят в больницу. Проваландалась там пару месяцев или что-то около того, жила по подвалам, ела то, что попадалось.
— А сколько тебе было лет?
— Только-только исполнилось восемнадцать.
— На три года старее меня.
— Старше.
Он повернул голову и посмотрел на нее:
— Что?
— Правильно говорить «старше меня».
Она услышала, как он хмыкнул.
— Да ладно, ты, что ли, в школе старостой была, да?
Она улыбнулась в темноте. Нет. Старостой она не была никогда. Ее не выбирали.
— Нет, но по родному языку у меня всегда были хорошие оценки.
— А почему ты не нашла работу?
— Я боялась называть свое имя. Думала, что кто-нибудь меня узнает. Я все время думала, что меня ищут.
Последняя фраза мгновенно перенесла ее в настоящее. Что она делает? Надо сворачивать этот разговор.
— Спокойной ночи.
Он привстал, опершись на локоть.
— Нет, — отчаянно взмолился он, — нельзя же просто взять и оборвать все на полуслове!
Она улеглась, повернувшись лицом к стене.
— Уже почти одиннадцать, и я устала. Спокойной ночи.
— Не-ет, ну а как ты попала в Стокгольм? Ну только это расскажи, и все!
Вздохнув, она перевернулась на другой бок. Лампы, подсвечивавшие циферблат, раскрашивали центр чердака белым, но по углам пряталась угольная тьма.
— Вот что я тебе скажу. На твоем месте я бы сделала ставку на эту твою работу на телевидении. Вряд ли ты сможешь уснуть, если я расскажу тебе обо всем, что я видела и пережила.
Замолчав, она взвешивала каждое слово. О чем она может рассказать?
Села.
— Шесть лет я пила. Я почти ничего не помню. Что я делала. С кем встречалась. Где спала. Пила много, столько, чтобы не думать. Потому что, если бы я задумалась, я бы не выдержала. Если ты поживешь на улице, тебя это уже никогда не отпустит. Назад пути нет, потому что ты теряешь способность приспосабливаться. Ты больше НЕ ХОЧЕШЬ приспосабливаться. И круг замыкается. Патрик, послушай того, кто знает. Поступай как хочешь, только не городи эту чушь, что ты, мол, хочешь стать бездомным. Потому что ты ни фига не представляешь, что это такое на самом деле. Спокойной ночи.
Она снова легла. Патрик умолк — видимо, под воздействием ее речи. Интересно, уйдет он прямо сейчас или все-таки останется на всю ночь? Может, он обиделся?
Было тихо. Она слышала, как он ворочается, пытаясь найти удобное положение на своем тонком коврике, но в конце концов все звуки утихли.
