Она не могла успокоиться. Под ее закрытыми веками одно за другим молниями вспыхивали воспоминания. Своими вопросами он расшевелил картины, которые она старательно упаковала и упрятала на самое дно души. Чтобы не думать о них.
Не думать о том, как она автостопом добралась до Стокгольма, надеясь, что сможет там как-то устроиться. Раствориться в толпе. А потом медленно, но верно убеждалась, что ничего нельзя добиться без денег или связей. И уж тем более без имени. Она тогда все еще боялась, что ее узнают и вернут в больницу. Как будто ее исчезновение вообще кого-нибудь беспокоило! Она не решалась называть свой личный номер. И всякая попытка трудоустройства на этом заканчивалась. Иногда она устраивалась мыть посуду, но едва кто-нибудь начинал задавать слишком много вопросов, как она все бросала и уходила прочь. Наконец она попала туда, где имен ни у кого не было — только прозвища и где вообще ни о чем не спрашивали, разве что нет ли выпить.
А потом это сокрушительное унижение, когда она, голодная и измученная, спрятав гордость, позвонила домой и попросила о помощи. Молила о прощении и просила, чтобы ей позволили вернуться.
— Мы пришлем деньги. Какой у тебя адрес?
У нее внутри все сжималось, когда она вспоминала об этом. Сколько раз она жалела, что сделала это. Это было самым невыносимым. Она еще раз — последний — поговорила с матерью и еще раз попросила прощения.
Но деньги начали приходить. И помогли ей получить определенный статус на дне. Благодаря им и своему диалекту она стала королевой Смоланда.
А потом годы стали исчезать. Когда вся энергия растрачивается только на то, чтобы напиться, все становится бессмысленным. Можно вынести что угодно, пока мозги в отключке. В каком-то смысле жизнь стала безопасной. Вопросы не задавались, и ничего недозволенного не осталось. Все чаще и привычнее она ловила на себе презрительные взгляды проходивших мимо нее обычных граждан. Плата за отверженность. И принадлежность иному кругу.
Прошло шесть лет. Шесть лет вне времени.
Но потом все переменилось. Когда она, похмельная и облеванная, проснулась в собственной луже под скамейкой в окружении целой детсадовской группы.
— Почему она лежит тут?
— Почему от нее так плохо пахнет?
Стена детских глаз, изумленно глядящих в закулисье жизни. И торопливая воспитательница, ее ровесница, оттаскивающая детей:
— Не смотрите!
Убийственная мысль о том, что среди них мог оказаться ее сын.
И о том, что сама она превратилась в живое доказательство того, что мать была права.
Повернувшись, она посмотрела на нежданного соседа. Ему в конце концов удалось уснуть. Она выползла из спального мешка, подошла к нему и укрыла его своей курткой. Он спал на спине, обхватив себя руками, чтобы согреться.
Такой юный.
Все впереди.
Где-то далеко и ее сын, и ему столько же лет.
Она заползла обратно в спальный мешок.
На чердаке она больше оставаться не может. Еще несколько дней, и она сойдет с ума.
Сформулировав эту мысль, она вдруг поняла, что с ней что-то произошло. Что-то хорошее. Повернув голову, посмотрела на ночного гостя. Он что-то ей принес. Не просто ребрышки и колу — он принес ей что-то важное. Что-то вроде уважения и признание в ней человека. По непонятной причине на этом чердаке появился именно он. И его бесконечные вопросы странным образом разбудили силу, которую, как казалось, она утратила.
Желание идти дальше вопреки всему.
Самый густой мрак начал таять, и она чувствовала, что снова готова бороться.
Ха. Она не сломается, она справится и с этим.
Интересно, ее все еще ищут?
Завтра она раздобудет газету.
