— А я вижу! — воскликнул Егорушка. — Вон там! С ружьем, в мундире! Ишь, какой ладный! Погляди-ка, Дуняша!
— Чего мне глядеть! — резко ответила Дуняша.
— Видно, отличиться успел, — заметил Сумароков. — В такие караулы отборных солдат назначают.
— Отличился? — недоверчиво повторил Кузьма. — Чем же? Кажется, на войну не ходил.
— Всякие бывают отличия, — сказал Сумароков. — Исправный, должно быть, служака.
Толпа задвигалась, зашумела.
— Везут! — крикнул Дударев и взобрался на козлы.
От моста, в окружении конницы, двигались большие сани. В санях сидел чернобородый мужик в белом бараньем тулупе, без шапки. Лицо у него было худое, резко выдавались скулы. В обеих руках он держал по толстой зажженной свече. День стоял тихий, огоньки свечей трепыхались, но не гасли. Воск оплывал и струями стекал на пальцы. Напротив осужденного сидел поп в праздничной ризе, с крестом в поднятой руке, рядом с попом — чиновник из Тайной экспедиции. Пугачев кланялся народу — направо и налево, черные глубокие глаза глядели внимательно, как бы с любопытством, Перфильева везли в других санях, следом.
— Кланяется! — насмешливо сказал кто-то в толпе. — Будто и впрямь император.
— Так и есть! — поддержал другой. — Вон и трон ему приготовлен…
Некоторые засмеялись, другие хмуро молчали.
Страхов с Дуняшей и Егорушкой вышли из кареты. Осужденный в сопровождении чиновников и священника поднялся по ступенькам. Один из чиновников развернул сложенную трубкой бумагу и стал читать приговор.
Когда чиновник произнес имя осужденного, полицмейстер Архаров поднял руку. Чтец остановился.
Архаров зычным голосом спросил:
— Ты ли донской казак Емелька Пугачев?
Осужденный молчал: то ли не слышал вопроса, то ли не понял его смысла.
— Отвечай! — шепотом приказал стоявший рядом чиновник. — Ты ли Пугачев?
— Так, государь! — ответил осужденный. — Я самый и есть Емельян Пугачев.
Полицмейстер опять взмахнул рукой, чиновник продолжал читать. Пугачев обводил взглядом генералов и Чиновников, стоявших под самым эшафотом, густую толпу вдали. Время от времени, беззвучно двигая губами, он крестился на купола кремлевских церквей.
Васька Аникин пробрался на верхнюю ступеньку какого-то крыльца. Ноги его одеревенели, на плечах болтался ветхий зипунишко.
Но, несмотря на стужу, Васька не уходил.
Вспомнились ему отцовские думы… Как, одолев врагов, государь Петр Федорович пожалует в Белокаменную под трезвон колоколов. Народ поклонится ему, и попы с архиереем выйдут навстречу с хоругвями и образами. И, воссев на своем престоле, призовет царь-государь всех, кто помогал ему и верил в него, чтобы наградить их по заслугам. Посыплются дождем щедроты царские: деревенских отпустят на волю, с городского люда подушную сложат. Станут о бедняках заботиться, больных — лечить, детвору — грамоте обучать. И не будет больше на Руси ни господ, ни холопов, а только единый народ православный…
Вот и дождались! Въехал государь в Москву: вместо царской кареты — сани позорные, взамен трона — плаха… А отец Васькин сгинул неведомо куда. Однажды условились они встретиться у Разгуляя. Васька явился в назначенное время, но отца так и не дождался. Больше двух месяцев прошло с тех пор, а о нем ни слуху ни духу…
Васька огляделся вокруг. Вишь, сколько их собралось на потеху! У одной из карет он увидел Петрушу Страхова вместе с какой-то барышней и мальчиком, одетым в теплую шубку. Больше трех лет не видел он прежнего приятеля, но сразу узнал его.
«Тоже поглазеть явился! — подумал Васька со злобой. — В каретах ездит, с барскими детками якшается!»
Чтение указа окончилось.
— На кра-ул! — скомандовал Архаров.
Солдаты вскинули перед собой ружья. Павел Фильцов проделал ружейный прием особенно ловко и застыл, красивый и статный, как изваяние.
Пугачев перегнулся через перила эшафота и закричал:
— Прощай, народ православный!..
И в этот миг затрещали барабаны, зашумела толпа. Осужденный что-то говорил, но слова его тонули в барабанном грохоте. Палачи кинулись к нему, сорвали тулуп, разодрали шелк малинового полукафтанья. Егорушка охнул и вцепился в рукав Петруши Страхова. Один из палачей сильно толкнул осужденного, Пугачев взмахнул руками, опрокинулся… Еще несколько минут, и палач, подняв за волосы окровавленную чернобородую голову, показал ее народу. Над площадью раздался протяжный стон…
Егорушка, упав на снег, рыдал навзрыд. Страхов поднял его и посадил в карету.
— Ты что? — встревожился Сумароков.
Мальчик прильнул к нему, зубы стучали, тело содрогалось в конвульсиях.
— Ну, ну, успокойся, дружок! — ласково утешал Александр Петрович, гладя Егорушку по голове. — Не следовало нам ехать! Покарали-то самозванца по заслугам. А все же глядеть на такое зрелище тяжко и противно…
За Пугачевым отрубили голову Перфильеву. Потом палачи четвертовали их мертвые тела…
Толпа стала расходиться. Некоторые бесчестили злодея, гоготали. Но большей частью люди угрюмо молчали.
Васька еле переступал замерзшими ногами.
«Куда теперь? — размышлял он. — Опять к кабатчику на ночлег проситься?»
