Ерменев не раз говорил об этом городе, полном чудес. Слышала она о Париже и от барина. Потом и сама кое-что прочитала. Отец нанял Дуне учителя — отставного приказного. Дуня училась прилежно, пристрастилась к чтению книг. Тетка Марья неодобрительно покачивала головой, жалея племянницу, которую заставляли заниматься ненужным для девки делом.
— Пускай учится! — говорил Кузьма. — Мы, Марья, свое отжили, а ей суждена иная доля.
…С того дня они так и не виделись. Только как-то раз — это было прошлым летом — барин позвал Дуню в кабинет, где у него сидел тот же самый гость, что и сегодня.
— Господин Баженов письмо привез от Ивана Ерменева, — объявил Сумароков. — Просил он тебе передать, что сейчас прибыть в Москву никак не может, а будущим летом надеется.
— И еще просил не забывать! — добавил гость с улыбкой. — Ну как, не забыла?
Дуняша молчала, потупив взгляд.
— Вижу, запала ты ему в душу, — заметил Александр Петрович.
Дуня вспыхнула и по-деревенски закрыла лицо рукавом.
— А мне и невдомек! — усмехнулся Сумароков. — Когда же вы успели? Ну ладно, ступай себе!
С тех пор прошел год. Наступило долгожданное лето. А дожидаться уже нечего!
…Баженов рассказывал о поэте Михаиле Михайловиче Хераскове, старинном друге Сумарокова. Одно время Херасков состоял директором Московского университета. Под его руководством студенты и профессора издавали литературные журналы «Полезное увеселение» и «Доброе намерение», представляли на сцене трагедии и комические оперы, Нелады с некоторыми сослуживцами заставили Хераскова перебраться в Петербург. Там он занял пост вице-президента берг-коллегии[17], получил чин статского советника.
— Тяжело ему на службе, — говорил Баженов.
— Еще бы! — воскликнул Сумароков. — Стихотворец — и вдруг в канцелярию угодил.
— Сочинительства, однако, не оставил, — заметил Баженов. — Прочел ты его новую поэму?
— Слыхал только, — сказал Александр Петрович.
— Петербургская публика в восторг пришла. Сама государыня очень расхваливала. Говорит: наконец объявился российский Гомер!
Сумароков поморщился:
— Ну уж и Гомер! У нас всегда так: либо до небес вознесут, либо в грязь втопчут… Однако Херасков — сочинитель отменный. Я слыхал, будто он в Питере с масонами сдружился. Верно ли?
— Возможно, — сказал Баженов уклончиво.
— Вздор это! — махнул рукой Сумароков.
— Отчего ж? Помнится, и ты в петербургской ложе состоял.
— Поэтому и говорю, что сам испытал. Высокие слова, таинства мистические, в которых никто ни черта не смыслит. А на деле только предлог для пиров да карточных игр.
Баженов помолчал.
— Может, прежде так оно и было, — возразил он затем. — А теперь не то. У масонов благородные цели: нравственное совершенствование, любовь к ближнему, постижение тайн бытия…
— Посредством заклинаний и колдовских зелий, — насмешливо подхватил Александр Петрович. — Все это, братец, наносное! Такая же мода, как на прически, ленты, жабо, кафтаны, слезные драмы и тому подобное… Французы с немцами придумают, а мы тут же подхватим… Как обезьяны! Молодец Новиков! Читал я недавно его журнал «Кошелек». Отлично он высмеял наших шутов гороховых, перенимающих все иноземное, не разбирая, что полезно, а что глупо.
— Согласен! — сказал Баженов. — Но, увы, истощился его «Кошелек». Пришел ему конец!
— Вот те и на! — воскликнул Александр Петрович. — Что же случилось?
— После «Трутня» и «Живописца» Новиков потерпел убытки. Средств на новый журнал не хватило. Тут подоспел Козицкий, предложил помощь. Сам понимаешь: ведь Козицкий не от себя.
— Знаю! Государыня!..
— Разумеется… Маневр хитрый! Дескать, денег дадим, если согласен выпускать журнал благонамеренный, без дерзостей, без насмешек над властью!
— Что ж Новиков?
— Согласился, но обещания не сдержал. Нет-нет, да и уколет, и пребольно! Конечно, в верхах снова неудовольствие, досада…
Сумароков понурил голову.
— Вот она, участь российского сочинителя! — сказал он мрачно. — Вздумаешь честен быть, в порошок сотрут, пойдешь на сделку с совестью, тоже путного не выйдет… Легче бы вовсе без совести, да куда ее денешь, треклятую!
Он заметно охмелел. Руки и голова его тряслись, язык заплетался. Баженов встал:
— Пожалуй, мне пора! Надобно еще главнокомандующего посетить. Прощай, любезный Александр Петрович. Долго ли в Москве пробуду — не знаю, но с тобой мы еще повидаемся.
— Что ж, поезжай с богом! — Сумароков с трудом поднялся с кресла.
— А к Демидову отправлюсь завтра же, — сказал архитектор. — Ты не сомневайся: все уладится.
У Дударевых ужинали. Ели теперь уж не по-деревенски. Однажды Кузьма принес в дом тарелки, блюда, вилки, ножи и приказал Марье накрыть стол скатертью и каждому ставить отдельный прибор.
— Мы хотя и не благородные и не купцы, однако лучше вверх глядеть, нежели вниз! — объяснил он.
— Крепостные мы! — робко молвила Марья.
— Покуда крепостные. А что после будет, то одному господу видно. Дуняшке же надо привыкать по-благородному.
