— Нет, сразу не могу. Надобно еще кой-где побывать… К вечеру вернусь.
Вскоре Ерменев, вымытый, причесанный, в скромном, но вполне пристойном сером фраке, шел по улице Клер.
Войдя в подъезд хорошо знакомого дома, он с волнением осведомился у привратника, по имени Мейяр:
— Можно ли видеть госпожу Виже-Лебрэн?
— Давненько вас не было видно, сударь, — сказал Мейяр.
— Путешествовал, мой друг.
— О!.. И далеко?
— Гм!.. Не очень! Но пришлось задержаться… Итак, мадам у себя?
— Да, сударь, пожалуйте!
Луиза только что встала. Она была в утреннем пеньюаре из тонкого индийского муслина, с распущенными волосами.
— Боже мой! — прошептала она.
Ерменев притянул ее к себе.
— Ну вот, ты опять со мной! — сказала она, переводя дыхание. — Какое счастье!
— Ты даже не спрашиваешь, где я был?
— Я все знаю. — Она рассказала о полученной записке.
— Понимаю! — кивнул Ерменев. — Я находился в одной камере со старичком книгопродавцем, у него в лавке был обнаружен памфлет против королевского двора… Однажды его забрали из камеры. Должно быть, выпустили на свободу. Он говорил, что брат его — богатый ювелир и имеет влиятельных знакомых. Очевидно, он и добился его освобождения. На всякий случай я дал ему твой адрес, дорогая, и просил известить тебя… Но чего я все же не понимаю, это причин моего нежданного ареста и столь же неожиданного освобождения…
— Кажется, я могу объяснить то и другое, — сказала художница с улыбкой. — Виновник твоего заключения…
— Шевалье де Сансак?
— Разумеется…
— А мой освободитель — ты? Не так ли?
Луиза кивнула:
— Слава богу, что он ограничился такой местью. Было бы куда хуже, если бы тебя швырнули в Сену. Случается в Париже и такое… Я решила отправиться к самой королеве. Она милостива ко мне, я бываю у нее запросто. Я рассказала все, без утайки. Она была растрогана, я видела слезы у нее на глазах… Да благословит господь ее величество!
— Удивительно! — сказал Ерменев задумавшись. — Ведь этот шевалье — приближенный графа д’Артуа, а королева…
— Тем великодушнее ее поступок. Во всяком случае, сомнений нет: не прошло и недели, и ты свободен.
— Конечно, — подтвердил Ерменев. — Мы снова вместе, и это главное. Благодарю! — Он нежно поцеловал ее руку.
— Глупенький! — шепнула Луиза, прижавшись к нему и закрыв глаза. — Могло ли быть иначе? Ведь я люблю тебя!..
Вечером Ерменев, Каржавин и Егор встретились в гостинице.
— Ну, друзья! — сказал Ерменев. — Пусть каждый расскажет о своей жизни за эти годы. Начнем с тебя, Каржавин!
— Погоди, — сказал Каржавин. — Прежде мне вот что нужно… Не знаешь ли, куда девалась Шарлотта?
Ерменев ответил не сразу.
— Так ты еще не забыл ее? — спросил он.
— Как можно! — воскликнул Каржавин. — Ведь она жена мне!
— Жена-то жена… Однако редкое супружество способно выдержать столь долгую разлуку.
— Я люблю ее по-прежнему, — сказал Каржавин.
— А она?
Каржавин пристально посмотрел ему в глаза:
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего особенного, просто спрашиваю.
— Не знаю, — сказал Каржавин. — Мы давно не переписывались. Да ты объясни! К чему таиться?
— По-моему, не стоит повторять прежние ошибки, — пожал плечами Ерменев. — Ты ведь не был счастлив с ней. И…
— Я тебя только о том спрашиваю, — холодно прервал Каржавин, — знаешь ли, где она находится.
— Изволь! — сказал Ерменев, немного помедлив. — Около года назад супруга твоя выехала к своему дальнему родственнику… Живут они в Лионе. Он, кажется, чиновник судейский… А фамилии его не помню.
— Это ничего! — сказал Каржавин радостно. — Уж теперь-то я ее найду… Завтра же отправлюсь в Лион! Послушай, Ерменев, я на тебя не в обиде. Понимаю, что ты из дружеских чувств. Но…
— Тебе виднее! — пожал плечами Ерменев. — Итак, начинай свое повествование!
Когда Каржавин рассказал о своих скитаниях, Ерменев покачал головой:
— Хлебнул же ты горя, бедняга! Вспомни: я советовал не ездить.
— Ни в чем я не раскаиваюсь! — возразил Каржавин. — Правда, под конец измаялся, затосковал. А теперь, отошел и, кажется, готов начать все сызнова…
— Кто что любит! — сказал Ерменев. — Мне, например, не надобно ни дальних странствий, ни приключений. Отсюда, из моего окна, видна каменная стена, увитая плющом, и крона старого дуба. Осенью на закате стена пламенеет, листья становятся багровыми. Ничуть не хуже пальмовых рощ и океанского прибоя… Ну, Егорушка, теперь твоя очередь!
Егор стал рассказывать о смерти Сумарокова. Ерменев прервал его:
— В запрошлом году побывал здесь Страхов, от него я узнал об этом. И о ваших обществах также. Лучше о себе расскажи!
— О себе что же? — развел руками юноша. — Жизнь моя проста, ничего в ней нет особенного. День в день. Собирался стать артистом, не вышло… Учился, читал…
— Скромен ты вырос! — сказал Ерменев ласково. — Пожалуй, чересчур. Трудно тебе жить на белом свете.
— Я на жизнь не жалуюсь, — возразил Егор. — Столько занятного вокруг! Книги, люди, города…
— Тебе сколько лет?
— Двадцать третий.
— Не влюбился еще?
