Главный редактор представил собравшейся публике, нового молодого писателя, звезда которого недавно зажглась на литературном небосклоне.
— Арсений Андреевич Рунич. Наш молодой, начинающий, коллега. В новом столетии, литература должна не только служить самым высоким идеалам. Она должна превратиться в голос народа. Потому что новый, двадцатый век станет веком народа!
— Извините меня, дорогой редактор, — перебил его Арсений. — Литература и в частности поэзия никогда, нечему и никому служить не будет. А что касается народа, который распрямиться только благодаря общедоступной литературе… — он повернулся к редактору и едва сдержал усмешку. — Извините, меня, но, мне кажется, вы немножечко преувеличили.
Андрей Михайлович довольно улыбнулся. Его сын тактично и умно осадил не в меру расходившегося редактора.
Арсений повел глазами в сторону отца и начал читать свои стихи. Когда он закончил чтение, его голос потонул в криках: «Браво!» и в шквале аплодисментов, к которым подключился и его отец.
Это день они провели вместе.
***
Александр Лаврентьевич Краев внимательно рассматривал своего молодого пациента.
Прошло несколько недель со дня его болезни, однако признание пациента не давало ему покоя.
Чувствуя, что между отцом и сыном возможен, нежелательный для них обоих конфликт, врач рискнул начистоту поговорить с Арсением.
Послушав его сердце и лёгкие, спросил:
— Как вы?
— Всё в порядке. Спасибо.
— Я вижу, что вам лучше, Арсений Андреевич. Поэтому, хочу поговорить с вами. Во время болезни, вы сказали мне, что хотите заставить отца признать ваше право на счастье. Как я понял, для этого вы готовы на всё.
— Доктор, если вас смутили мои слова, то, — юноша взволнованно прошёлся по комнате. — Простите, у меня был жар и, я смутно помню, что говорил тогда.
— И тем не менее, вы были искренни. Сейчас вы хорошо себя чувствуете?
— Вполне.
— Так вот, Арсений Андреевич, вы можете игнорировать, то, что я вам скажу. Вы должны покинуть этот дом.
— Почему?
— Ведь вы мечтали уехать, не так ли? У вас есть имение и там вы будете в безопасности.
— А здесь я в опасности?
— Именно! Повторяю, бегите. И от отца, и от себя, и… от Елены Лукиничны.
— Александр Лаврентьевич, чему быть, того не миновать.
Краев вздохнул и с сожалением посмотрел на него. По выражению лица молодого человека, он понял, что тот никуда не уедет.
Он открыл саквояж и достал оттуда склянку с лекарством.
— Налейте мне в стакан немного воды.
Арсений исполнил его просьбу. Врач подошел к окну и стал капать в воду успокоительную микстуру, которую сам приготовил. Арсений стоял напротив, и смотрел, как он считает капли.
— Я, верно, понял, это для меня?
— Эту настойку будете пить один раз в день, до двадцати капель. Это поможет вам быть спокойнее.
— Спасибо, доктор.
— Давайте на чистоту, Арсений Андреевич. — Врач не сводил внимательного взгляда с его лица. — Вы ведь не равнодушны к Елене Лукиничне.
— Да, эта девушка мне нравиться.
— И только?
— Зачем вам знать, доктор? — искренне ответил Арсений. — Знать то, чёго я ещё и сам не знаю.
— Я понял, почему вы отказываетесь уезжать. Ведь вы не хуже меня понимаете, что нужно уехать, но не можете. Из-за неё.
— Вы проницательны.
Ясные глаза Арсения излучали грусть. Он постарался увести разговор в другую сторону.
— Хотите, посмотреть игру?
— Пожалуй.
***
Полина застала Катерину в слезах.
— Что с тобой? — встряхнула она за плечо рыдающую девушку. — Чего ты ревёшь?
— Не могу я больше видеть их! — Катя зло швырнула тряпку в угол комнаты. — Когда они только уберутся отсюда?
— Что ты на них взъелась? Дарья постоянно молиться, а Елена почти не подымает глаз. Она очень переживает за будущее сестры.
— Я чувствую, Андрею Михайловичу угрожает опасность!
— Катерина, не говори глупости.
— Не могу я больше видеть, как они вертят всем в доме! — вытирая слёзы, зло бросала Катя. — Как хозяин угождает Дарье. Как Елена кружит голову Арсению. Итак, они едва терпят друг друга, а из-за них просто убьют один другого! Ты этого хочешь? Еще немного и здесь будет ад!
— Это их дело, — отрезала Полина.
— И моё тоже! Я люблю Андрея Михайловича, переживаю за Арсения.
— Если хозяин услышит твои речи, он выгонит тебя. Куда ты тогда пойдёшь? На улицу, обратно в публичный дом?
В ответ Катерина разрыдалась еще сильнее. Сердобольное сердце Полины смягчилось, и она обняла дрожащие плечи девушки.
— Не плачь, Катя. Когда здесь бывала госпожа Карницкая, ты не плакала.
— Её я не боялась.
— Не бойся и теперь. Ни одна из сестёр не стал любовницей хозяина и вскоре ему всё это надоест.
— Неужели можно ему отказать? — удивлению девушки не было конца.
— Об этом знают все, кроме тебя, дорогая моя ревнивица.
— Поленька, не рассказывай никому о том, что я в сердцах наговорила! — взмолилась девушка.
— Не скажу. — Полина подвязала фартук. — Пошли работать.
Катерина покорно подчинилась ей.
***
Молодых дам и девиц Глеб Александрович Измайлов побаивался.
В юности, будучи гимназистом, он не умел ухаживать за хорошенькими барышнями. Конфузился, краснел, пугался, бормотал какой-то вздор, чем вызывал у барышень смех.
