Он слегка кивнул головой и, поцеловав руку Ксении, вышел.
***
Уже начинало темнеть, когда сёстры добрались до постоялого двора, чтобы там отдохнуть и переодеться.
До глубокой ночи Дарья рассказывала о несчастье, приключившемся с ней.
— Мой светлый мир, в одно мгновение превратился в тёмный ад. И никто мне не поверил, — она смотрела в сочувственные лица сестёр. — Я виновата только перед Богом и Митей. Его смерть, результат моей неопытности и неосторожности.
— Мы все совершаем ошибки, — отозвалась Елена. — И никому неизвестно, какие испытания готовит нам жизнь.
— Не думайте обо мне плохо! — Даша захлебнулась в рыданиях. — Я никогда не была распутницей.
— У нас и в мыслях такого не было. — Анна быстро обняла её и сделала знак рукой Елене, чтобы та подала стакан с водой.
— Да у тебя жар!
Елена помогла ей напиться, коснулась губами горячего лба и, принялась платком, нежно вытирать слёзы на её щеках.
— Соберись. Ещё немного и завтра мы будем в безопасности.
— Я сумею, — всхлипну, кивнула Даша.
Устав от дневного волнения, она положила голову на подушку.
Закрыла воспалённые глаза и сделала глубокий вдох. Голова кружилась и начинала болеть, совсем как там, в тюремной камере.
Скорбь, душевная боль и обида никуда не исчезли, но она больше не плакала, чувствуя рядом опеку и защиту сестёр.
***
Возвратившись в «Дюссо», Арсений попросил Алексея помочь ему отнести в комнату несколько пачек бумаги, книги и журналы.
— Арсений Андреевич, обед подавать? — выглядывая из комнаты прислуги, окликнула его Екатерина. — Полина испекла твоё любимое печенье.
— Спасибо, Катя. Скажи Полине, я обязательно попробую печенье, но в другой раз. Обедать не буду. Мне есть не хочется.
— Но может быть…
— Нет, спасибо.
Полистав журнал, он отложил его в сторону и, взяв в руки колоду карт, стал не спеша, раскладывать пасьянс.
Искоса поглядывая в сторону сосредоточенного сына, Андрей поинтересовался:
— Как ты себя чувствуешь?
Юноша молчал.
— Знаешь, что я думаю? — Андрей Михайлович замялся. — Ну, в общем, я был бы не против того, если бы ты завоевал сердце, такой девушки как Ксения Сергеевна.
Ухмылка поползла по губам сына.
— Арсений, как ты считаешь, эта девушка может ответить тебе взаимностью?
Вместо ответа, сын швырнул карты на стол и, не сказав отцу ни слова, пошёл к себе.
Андрей Михайлович растерянно смотрел ему вслед.
***
Недовольно поджав губы, Маргарита Львовна, смотрела на Андрея.
— Почему ты не отправишь своего негодника в имение, если не хочешь отпустить в Париж?
— Что было, то было, Рита, — отмахнулся от неё Рунич. — Нечего больше вспоминать об этом.
— Тебе легко так рассуждать! — женщина гневно сверкнула на любовника глазами.
— Не понимаю, что ты церемонишься с ним и не воспользуешься родительскими правами?
— Я пытаюсь сблизиться с сыном.
— Ты хочешь сблизиться с этим чудом природы? — презрительно скривила она губы.
— Это чудо природы — мой сын! — задетый за живое любовницей, недовольно прикрикнул Рунич. — Я произвёл его на свет и по моей вине он такой. Извини за тон, но мне больше нечего сказать.
Он направился к дверям.
— Андрей!
Андрей Михайлович не обращал на неё внимания.
— Андрюша.
Он оглянулся.
— Ты куда?
— Вижу, нынче, ты не в духе, Рита, поэтому возвращайся домой. Свидание не состоится. К тому же, сегодня я жду гостей.
— Каких гостей? — поинтересовалась Карницкая. — Почему я ничего не знаю?
— Ты и не должна это знать.
Двери за ним закрылись.
Маргарита Львовна осталась сидеть в будуаре, как потерянная.
Грубость любовника поразила её. За годы их отношений, он всегда был деликатен, и тем более, никогда не отказывал ей.
Неужели она заслужила такое только потому, что не лестно отозвалась о его сыне?
Прислушалась. Может, Андрей одумается и вернётся? В сумерках таял летний день.
Прошло полчаса, но Рунич не возвращался.
Маргарите надоело разглядывать, золочёную с эмалевыми медальонами, инкрустацию на круглом столике. Она подошла к зеркалу и уставилась на своё отражение.
«Мне тридцать шесть лет. Наверное, я старею, поэтому стала для него менее привлекательна. — Разглядывая себя, подумала она. — Огонь страсти не может гореть вечно. К тому же мы давно знакомы, а он слишком разумен, чтобы отдаваться полностью страстям. Ещё немного и мне останется только брак и холодная постель с Сергеем».
Она окинула взглядом свою высокую грудь, белую шею, гордый поворот головы и красивое лицо. Нет, до старости ей было ещё далеко.
« Мы ещё посмотрим, Андрей Михайлович, кто первый будет просить прощения».
Завязывая ленты шляпки, сквозь зубы, прошипела:
— Будь проклят, маленький мерзавец! Ты должен был умереть вместе со своей матерью.
Густая вуаль опустилась на лицо до самого подбородка и скрыла набежавшие обидными слезами глаза. Главное, чтобы их никто не видел.
Когда Карницкая распахнула двери, то едва не упала, споткнувшись о пушистую кошку Паву, которая разлеглась в полутёмном коридоре, как раз под дверями будуара.
— Изыди, зверюга! — она в сердцах, пнула кошку. — Марш, к своему хозяину!
Перепуганная Пава зашипела, оцарапала ботинок Карницкой и умчалась в конец коридора, где, забившись в угол, заорала благим матом.
***
