— Адмирал! Прошу Вас, мы представляем здесь две великих державы Европы! — примирительно заговорил Сухотин, — Давайте успокоимся и попробуем разрешить возникшую проблему ко всеобщему удовольствию. Излишняя жёсткость и непримиримость в подобном вопросе может не только вызвать неудовольствие неаполитанцев, которые сейчас противостоят французской армии, но и нанесёт урон чести…
— Вы называете меня нерешительным? — взвизгнул Нельсон.
— Я совсем не говорил о Вас, адмирал в подобном тоне, я просил лишь проявить благоразумие…
— Вы смеете называть меня неразумным?
На сей раз полковник не выдержал:
— Значит, захватывать уже освобождённый город, вешать всех, пришедшихся не по душе и Вашим клевретам, а также грабить всех, кто имеет за душой больше сольдо — это проявление разума?
— Пошёл прочь… — Нельсон отмахнулся от Сухотина, словно от назойливой мухи.
— Вы не смеете приказывать мне, я комендант города, который я же захватил! Я полковник вашего союзника, обладающий всеми полномочиями…
— Заткните кто-нибудь этого шута… — взбесившись, бросил адмирал своей свите, — Пора уже вешать первых изменников.
— Я прошу остановить вашу безумную экзекуцию! Всем этим людям я лично дал слово, сохранить им жизнь и имущество!
Нельсон даже не повернул голову в сторону вытянувшегося, словно по струнке русского полковника. Связанных людей, числом в дюжину, повлекли к свежеустроенным виселицам. Несчастные громко кричали, особенно выделялся голос адмирала Караччиоло, взывавшего к полковнику, напоминая о его слове чести.
Сухотин, прищурил левый глаз, смотрел то на влекомых к виселице людей, то на рукоять сабли. Он напряжённо размышлял, выбирая дальнейшую линию поведения.
— Каледин! — бросил он освобождённому прапорщику, решившись, — Уводите десяток, бегом! Передайте Бергу, что так было надо!
Чётким строевых шагом направился Сухотин к виселицам, намертво двумя руками вцепившись в свой верный клинок.
— Я не потерплю унижения меня лично, а следовательно, умаления чести моего Государя… — взревел полковник и, обнажив саблю, стал перед приговорёнными, защищая их от рук палачей.
Нельсон обернулся и, облизнув губы, закричал:
— Вяжите этого негодяя! Никто не смеет нарушать мой приказ!
Русский офицер держался против целой толпы врагов более трёх минут, после чего к нему присоединился прапорщик Каледин, а ещё через несколько мгновений и почти весь десяток. Не хватало только одного солдата, который должен был известить сидевших в крепости Святого Эльма о произошедшем.
Самый молодой пехотинец, из числа пошедших с Сухотиным, Иван Бадров, трясясь от прихлынувшего адреналина, проклиная себя за то, что именно его десятник определил в гонцы, смотрел за схваткой, выглядывая из-за угла дома. Он был так взволнован, что вовсе не заметил, как какой-то неаполитанец подошёл к нему сзади.
— Что, солдат, совсем по сторонам не смотришь? Тебя же так убьют! Как же ты тогда приказ выполнишь? — слова, произнесённые по-русски, заставали сердце солдата совершить прыжок к самому горлу.
— А? — хрипло завыл Бадров, но крепкая рука зажала его рот.
— Ты что орёшь, дурень?
— Господин майор?
— Он самый… — начальник штаба отряда Сухотина мрачно смотрел на творящееся на площади, где люди Нельсона уже добивали русских, — Нельзя нам, брат, сие безумие без ответа оставить! Надо наших в крепости оповестить, да и в Бари депешу послать. Фёдор Фёдорович должен знать, что здесь случилось!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Ушаков получил вести из Неаполя очень и очень быстро, причём сразу из четырёх источников, спешивших, как только возможно. Первым прилетел в бухту Суда[2] на Крите, где стояла Средиземноморская эскадра, фрегат Святой Климент, вырвавшийся из-под назойливой опеки англичан.
Сам капитан Сверчков, смертельно бледный, как от переживаний, так и от раны, полученной при драке с высадившимися на судно англичанами, доложил генерал-адмиралу обстоятельства нападения, а также о том, что он наблюдал на берегу. Русский флотоводец не выказал никаких обвинений своему капитану за его растерянность, позволившую адмиралу Нельсону высадиться в гавани Неаполя, незаметно для гарнизона города — слишком уж странной была ситуация, в которой требовалось ожидать неприятностей от союзников.
Русский флотоводец напряжённо размышлял, пытаясь понять, действительно ли Сверчков верно определил висящее в петле тело полковника Сухотина, или такое экипажу Святого Климента только привиделось из-за чрезвычайного волнения. Ушаков не мог поверить, что английский адмирал пошёл на такое очевидное нарушение всех писаных и неписаных законов. Однако, прибывший к нему посланец от Второй экспедиции Морского штаба, отвечавшей за тайные действия за границей, полностью подтвердил версию капитана Святого Климента.
